Наконец полушепотом, явно не ожидая ответа, он сказал:
– Здесь кто-нибудь есть?
Я почел за лучшее не скрывать своего присутствия, потому что я знал повадки Хитклифа и побоялся, что он станет продолжать поиски, если я промолчу.
С этим намерением я повернул шпингалет и раздвинул фанерную стенку.
Не скоро я забуду, какое действие произвел мой поступок.
Хитклиф стоял у порога в рубашке и панталонах, свеча оплывала ему на пальцы, а его лицо было бело, как стена за его спиной.
При первом скрипе дубовых досок его передернуло, как от электрического тока; свеча, выскользнув из его руки, упала далеко в сторону, и так сильно было его волнение, что он едва смог ее поднять.
– Здесь только ваш гость, сэр! – вскричал я громко, желая избавить его от дальнейших унизительных проявлений трусости. – Я имел несчастье застонать во сне из-за страшного кошмара.
Извините, я потревожил вас.
– Ох, проклятье на вашу голову, мистер Локвуд!
Провалитесь вы к... – начал мой хозяин, устанавливая свечу на стуле, потому что не мог держать ее крепко в руке. – А кто привел вас в эту комнату? – продолжал он, вонзая ногти в ладони и стиснув зубы, чтобы они не стучали в судороге. – Кто?
Я сейчас же вышвырну их за порог!
– Меня привела сюда ваша ключница Зилла, – ответил я, вскочив на ноги и поспешно одеваясь. – И я не огорчусь, если вы ее и впрямь вышвырнете, мистер Хитклиф: это будет ей по заслугам.
Она, видно, хотела, не щадя гостя, получить лишнее доказательство, что тут нечисто.
Что ж, так оно и есть – комната кишит привидениями и чертями!
Вы правы, что держите ее на запоре, уверяю вас.
Никто вас не поблагодарит за ночлег в таком логове!
– Что вы хотите сказать? – спросил Хитклиф. – И зачем вы одеваетесь?
Ложитесь и спите до утра, раз уж вы здесь. Но ради всего святого, не поднимайте опять такого страшного шума: вы кричали так, точно вам приставили к горлу нож!
– Если бы маленькая чертовка влезла в окно, она, верно, задушила бы меня! – возразил я. – Мне совсем не хочется снова подвергаться преследованию со стороны ваших гостеприимных предков.
Не родственник ли вам с материнской стороны преподобный Джебс Брендерхэм?
А эта проказница Кэтрин Линтон, или Эрншо, или как ее там звали, она, верно, отродье эльфов, эта маленькая злючка...
Она сказала мне, что вот уже двадцать лет гуляет по земле, – справедливая кара за ее грехи, не сомневаюсь!
Я не успел договорить, как вспомнил связь этих двух имен, Хитклифа и Кэтрин, в книге, – связь, которая ускользнула у меня из памяти и только теперь неожиданно всплыла.
Я покраснел, устыдившись своей несообразительности; но ничем не показывая больше, что осознал нанесенную мною обиду, поспешил добавить: – По правде сказать, сэр, половину ночи я провел... Тут я опять осекся, – я чуть не сказал: "Провел, перелистывая старые книги", – а этим я выдал бы свое знакомство не только с печатным, но и рукописным их содержанием; итак, не допуская новой оплошности, я добавил: – ...перечитывая имена, нацарапанные на подоконнике.
Однообразное занятие, к которому прибегаешь, чтобы нагнать сон – как к счету или как...
– С чего вы вздумали вдруг говорить все это мне? – прогремел Хитклиф в дикой ярости. – Как... как вы смеете... под моею крышей?.. Господи! Уж не сошел ли он с ума, что так говорит! – И Хитклиф в бешенстве ударил себя по лбу.
Я не знал, оскорбиться мне на его слова или продолжать свое объяснение; но он, казалось, был так глубоко потрясен, что я сжалился и стал рассказывать дальше свои сны. Я утверждал, что никогда до тех пор не слышал имени
"Кэтрин Линтон"; но, прочитанное много раз, оно запечатлелось в уме, а потом, когда я утратил власть над своим воображением, воплотилось в образ.
Хитклиф, пока я говорил, постепенно отодвигался в глубь кровати; под конец он сидел почти скрытый от глаз.
Я угадывал, однако, по его неровному, прерывистому дыханию, что он силится превозмочь чрезмерное волнение.
Не желая показывать ему, что слышу, как он борется с собой, я довольно шумно завершал свой туалет, поглядывая на часы, и вслух рассуждал сам с собою о том, как долго тянется ночь.
– Еще нет и трех!
А я поклялся бы, что не меньше шести.
Время здесь точно стоит на месте: ведь мы разошлись по спальням часов в восемь?
– Зимой ложимся всегда в девять, встаем в четыре, – сказал хозяин, подавляя стон; и, как мне показалось, по движению тени от его руки, смахивая слезы с глаз. – Мистер Локвуд, – добавил он, – вы можете перейти в мою спальню; вы только наделаете хлопот, если так рано сойдете вниз, а ваш дурацкий крик прогнал к черту мой сон.
– Мой тоже, – возразил я. – Лучше я погуляю во дворе до рассвета, а там уйду, и вам нечего опасаться моего нового вторжения.
Я теперь вполне излечился от стремления искать удовольствия в обществе, будь то в городе или в деревне.
Разумный человек должен довольствоваться тем обществом, которое являет он сам.
– Восхитительное общество! – проворчал Хитклиф. – Возьмите свечку и ступайте, куда вам угодно.
Я сейчас же к вам присоединяюсь.
Впрочем, во двор не ходите, собаки спущены; а в доме держит стражу Юнона, так что... вы можете только слоняться по лестнице да по коридорам.
Но все равно, вон отсюда!
Я приду через две минуты!
Я подчинился, но лишь наполовину – то есть оставил комнату, потом, не зная, куда ведут узкие сени, я остановился и стал невольным свидетелем поступка, который выдал суеверие моего хозяина, странно противоречившее его видимому здравомыслию: мистер Хитклиф подошел к кровати и распахнул окно, разразившись при этом неудержимыми и страстными словами.
"Приди! Приди! – рыдал он. – Кэти, приди!
О приди – еще хоть раз!
Дорогая, любимая! Хоть сегодня, Кэтрин, услышь меня!".
Призрак проявил обычное для призраков своенравие: он не подал никаких признаков бытия; только снег и ветер ворвались бешеной закрутью, долетев до меня и задув свечу.
Такая тоска была в порыве горя, сопровождавшем этот бред, что сочувствие заставило меня простить Хитклифу его безрассудство, и я удалился, досадуя на то, что вообще позволил себе слушать, и в то же время виня себя, что рассказал про свой нелепый кошмар и этим вызвал такое терзание; впрочем, причина оставалась для меня непонятной.