Он простудился, как папа, вот и все.
Ты говоришь, что папа выздоровеет, – почему же не выздороветь и ему?
– Хорошо, хорошо! – сказала я. – В конце концов нам не о чем беспокоиться. Слушайте, мисс, и запомните, а я свое слово держу: если вы попытаетесь еще раз пойти на Грозовой Перевал со мною или без меня, я все расскажу мистеру Линтону, и, пока он не разрешит, ваша дружба с двоюродным братом возобновляться не должна.
– Она уже возобновилась, – проговорила угрюмо Кэти.
– Ну, так ей будет положен конец! – сказала я.
– Посмотрим! – был ответ; и она пустилась вприпрыжку, оставив меня плестись позади.
Мы обе явились домой раньше обеденного часа, мой господин думал, что мы гуляли в парке, и потому не спросил объяснения нашей отлучки.
Едва войдя в дом, я поспешила переобуться, но на Перевале я слишком долго просидела в мокрых башмаках, и это не прошло мне даром.
На другое утро я слегла и три недели была не способна исполнять свои обязанности: беда, ни разу до той поры не случавшаяся со мной и, добавлю с благодарностью, ни разу после.
Моя маленькая госпожа была просто ангел – сидела со мною, ухаживала и подбадривала меня в моем одиночестве: меня сильно угнетало, что я не могу встать.
Это нелегко для хлопотливой, деятельной женщины; но мне все же грех было жаловаться.
Мисс Кэтрин, как только выходила из комнаты мистера Линтона, появлялась у моей постели.
Свой день она делила между нами двумя: ни минуты на развлечения; ела наспех, забросила учение, игры и превратилась в самую нежную сиделку.
Какое же горячее было у нее сердце, если, так любя отца, она так много давала и мне!
Я сказала, что свой день она делила между нами; но господин мой рано удалялся на покой, а мне обычно после шести не нужно было ничего, так что своими вечерами она располагала полностью.
Бедняжка!
Ни разу я не подумала, чем она там занимается одна после чая.
И хотя, когда она забегала ко мне сказать "спокойной ночи", я нередко замечала свежий румянец на ее щеках и ее покрасневшие пальчики, я и помыслить не смела, что краска вызвана быстрой ездой по полям, на холоду: воображала сдуру, что тут виной жаркий огонь в библиотеке.
24
Через три недели я смогла выйти из своей комнаты и двигаться по дому.
И в первый вечер, когда мы снова сидели вдвоем, я попросила Кэтрин почитать мне вслух, потому что глаза у меня ослабели.
Мы расположились в библиотеке, так как мистер Линтон уже лег спать. Кэти согласилась, как показалось мне, довольно неохотно; и подумав, что ей неинтересны книги, которые нравятся мне, я предложила ей почитать что-нибудь по ее собственному выбору.
Она взяла одну из своих самых любимых книг и читала без перерыва около часа; потом пошли вопросы:
– Эллен, ты не устала?
Ты, может быть, легла бы?
Опять расхвораешься, если поздно засидишься, Эллен.
– Нет, нет, дорогая, я не устала, – отвечала я каждый раз.
Видя, что я не поддаюсь, она попробовала другим путем показать мне, что это занятие ей не по вкусу.
Вопросы сменились зевками, потягиванием. Затем я услышала:
– Я устала, Эллен.
– Так бросьте читать, поболтаем, – ответила я.
Но разговор и вовсе не клеился: она ерзала и вздыхала и поглядывала на свои часы – до восьми, и наконец ушла к себе в комнату, одолеваемая сном, – если судить по ее скучному, тяжелому взгляду и по тому, как она усиленно терла глаза.
На второй вечер она оказалась и вовсе нетерпеливой; а на третий вечер, проведенный опять в моем обществе, она сослалась на головную боль и покинула меня.
Ее поведение показалось мне подозрительным; и, просидев довольно долго одна, я решила пойти спросить, не полегчало ли ей, и предложить, чтобы она, чем сидеть наверху в потемках, сошла бы лучше вниз и полежала на диване.
Барышни не оказалось ни наверху, ни внизу.
Слуги уверяли, что не видели ее.
Я послушала у дверей мистера Эдгара: там было тихо.
Тогда я вернулась в ее комнату, загасила свечку и села у окна.
Ярко светил месяц; снег, сверкая, покрывал землю, и мне подумалось, что, может быть, Кэти взбрело на ум выйти в сад освежиться.
Я разглядела чью-то фигуру, пробиравшуюся вдоль ограды парка с внутренней стороны; но это была не моя молодая госпожа: когда фигура вступила в полосу света, я узнала одного из наших конюхов.
Он стоял довольно долго, глядя на проезжую дорогу; потом быстро пошел прочь, точно что-то усмотрев, и тут же показался опять, ведя на поводу лошадку нашей барышни. А затем я увидела и ее: она только что сошла с седла и шагала рядом.
Конюх, крадучись, повел преданного ему пони по траве в конюшню.
Кэти вошла через стеклянную дверь в гостиную и бесшумно проскользнула наверх, в свою комнату, где я ее поджидала.
Она осторожно прикрыла за собой дверь, сняла облепленные снегом башмаки, развязала ленты шляпы и уже хотела, не подозревая, что ее проследили, снять с себя накидку, когда вдруг я встала и объявилась.
Она окаменела от неожиданности: невнятно пробормотала что-то и застыла.
– Моя дорогая мисс Кэтрин, – начала я, слишком живо помня ее недавнюю доброту, чтобы сразу обрушиться с укорами, – куда вы ездили верхом в такой поздний час?
И к чему вы пытаетесь обманывать меня, выдумывая небылицы?
Где вы были?
Говорите.
– В парке, в дальнем конце, – сказала она, запинаясь. – Ничего я не выдумываю!