Если бы вы росли в его условиях, думаете, вы были бы менее грубой?
Он был таким же умным и живым ребенком, как вы; и мне больно, что теперь его презирают из-за того, что этот низкий Хитклиф так несправедливо обошелся с ним!
– Ну-ну, Эллен, уж не собираешься ли ты заплакать? – воскликнула она, удивившись, что я так близко принимаю это к сердцу. – Подожди, ты сейчас узнаешь, затем ли он стал учиться грамоте, чтобы заслужить мою похвалу, и стоило ли быть любезной с этим невежей.
Я вошла; Линтон лежал на скамейке и привстал, чтобы со мной поздороваться. – Я сегодня болен, Кэтрин, милая моя, – сказал он, – так что разговаривай ты, а я буду слушать.
Подойди и сядь подле меня.
Я был уверен, что ты не нарушишь слова, и я опять возьму с тебя обещание, пока ты не ушла.
Я теперь знала, что не должна его волновать, потому что он болен; говорила мягко, не задавала вопросов и старалась ничем не раздражать его.
Я принесла ему несколько моих книг – самых лучших; он попросил меня почитать ему вслух, и я раскрыла было книгу, когда Эрншо распахнул настежь дверь: пораздумав, решил обидеться!
Он подошел прямо к нам, схватил Линтона за руку и вытащил его из кресла. – Ступай в свою комнату! – сказал он еле внятно, – так его душило бешенство; и лицо у него словно вспухло и перекосилось. – И ее забери с собой, раз она пришла только к тебе: вам не удастся выжить меня отсюда.
Убирайтесь оба!
Он осыпал нас руганью и, не дав Линтону опомниться, прямо-таки выбросил его в кухню, а когда я пошла за ним, он стиснул кулак – видно, в сильном желании прибить меня.
В первое мгновение я испугалась и обронила одну из книг; а он, поддав ногой, швырнул ее мне вслед и захлопнул дверь.
Я услышала злобный трескучий смешок около печки и, обернувшись, увидела этого мерзкого Джозефа. Он стоял, потирая свои костлявые руки, и трясся. – Я так и знал, что он вас выставит!
Замечательный парень!
У него правильное чутье: он знает... н-да, он знает не хуже меня, кто тут будет хозяином... хе-хе-хе!
Вот он и шуганул вас, как надо!
Хе-хе-хе! – Куда нам идти? – спросила я у своего брата, не обращая внимания на издевки старика.
Линтон побелел и весь дрожал.
В эту минуту он был совсем не мил, Эллен. Какое там не мил – он был страшен. Его худое большеглазое лицо все перекосилось в дикой и бессильной ярости.
Он схватился за ручку двери и рванул ее: дверь оказалась заперта с той стороны. – Впусти, или я тебя убью! Впусти, или я тебя убью! – не говорил он, а прямо визжал: – Черт!
Дьявол!.. Я тебя убью... Убью!
Джозеф опять засмеялся своим квакающим смехом. – Эге, это уже папаша, – хрипел он, – это папаша!
В нас всегда есть понемногу от обоих.
Ничего, Гэртон, мальчик мой, не бойся!.. Ему до тебя не добраться!
Я взяла Линтона за руки и попробовала оттащить его; но он завизжал так отчаянно, что я не посмела настаивать.
Наконец его крики захлебнулись в страшном кашле: изо рта у него хлынула кровь, и он упал на пол.
Одурев от ужаса, я выбежала во двор, стала звать во весь голос Зиллу.
Вскоре она услышала меня: она доила коров в сарае за амбаром и, бросив свою работу, поспешила ко мне и спросила, что мне нужно.
Я не могла объяснить – перехватило горло, – притащила ее в кухню и оглядываюсь, куда делся Линтон.
Эрншо пришел посмотреть, каких он наделал бед, и теперь вел несчастного наверх.
Мы с Зиллой пошли вслед за ним по лестнице; но на верхней площадке он остановил меня и сказал, что мне входить нельзя и чтоб я шла домой.
Я закричала, что он убил Линтона и что я непременно войду к брату.
Тогда Джозеф запер дверь и объявил, что я "ничего такого сделать не посмею", и спросил, уж не такая же ли я сроду сумасшедшая, как и мой братец?
Я стояла и плакала, пока ключница не вышла от Линтона.
Она сказала, что ему немного лучше, но что шум и крики мешают ему, и чуть ли не силком уволокла меня в столовую.
Эллен, я готова была рвать на себе волосы!
Я так плакала и рыдала, что почти ничего не видела; а этот негодяй, которому ты так соболезнуешь, стоял и пялил на меня глаза и то и дело шикал на меня, чтоб я не плакала, и приговаривал, что он ни в чем не виноват. В конце концов, напуганный моими угрозами, что я скажу папе и его посадят в тюрьму и повесят, он сам начал всхлипывать и поспешил выйти, чтобы скрыть свое трусливое волнение.
Но я еще не избавилась от него: когда они все-таки принудили меня уйти и я отъехала уже ярдов на сто от ворот, он вдруг выступил из темноты на дорогу и, схватив Минни под уздцы, остановил меня. – Мисс Кэтрин, я очень огорчен, – заговорил он, – но, право, нехорошо...
Я полоснула его кнутом, подумав, что он, пожалуй, способен убить меня.
Он выпустил узду, бросив мне вслед отвратительное ругательство, и я в полуобмороке понеслась домой.
В тот вечер я не зашла к тебе сказать "спокойной ночи" и на следующий день не поехала на Грозовой Перевал, – а мне отчаянно хотелось поехать; но я была необыкновенно взволнована и то страшилась вдруг услышать, что Линтон умер, то пугалась мысли о встрече с Гэртоном.
На третий день я набралась храбрости или, во всяком случае, не выдержала неизвестности и снова улизнула из дому.
Я выбралась в пять часов и пошла пешком, надеясь, что, быть может, мне удастся проникнуть незамеченной в дом и подняться в комнату Линтона.
Однако собаки дали знать о моем приближении.
Меня приняла Зилла и, сказав, что "мальчик отлично поправляется", проводила меня в маленькую, чистую, убранную коврами комнату, где, к своей невыразимой радости, я увидела лежавшего на диванчике Линтона, а в руках у него – одну из моих книг.
Но он битый час не хотел ни говорить со мной, Эллен, ни взглянуть на меня – такой уж у него несчастный характер.
И что меня совсем убило: когда он все-таки открыл рот, то лишь затем, чтобы солгать, будто это я подняла скандал, а Гэртона нечего винить!
Стань я возражать, я непременно вспылила бы, поэтому я встала и вышла из комнаты.
Он негромко окликнул меня:
"Кэтрин!".