– Я часто молился, – заговорил он как бы сам с собой, – чтобы скорее наступило то, чего уже недолго ждать; а теперь я отшатываюсь, я страшусь.
Мне думалось, память о часе, когда я шел женихом вниз по той ложбине, будет менее сладка, чем предвкушение, что скоро, через несколько месяцев, а быть может и недель, меня отнесут туда и положат в ее нелюдимой тиши!
Эллен, я был очень счастлив с моей маленькой Кэти: в зимние ночи и летние дни она росла подле меня живой надеждой.
Но я был столь же счастлив, когда предавался своим мыслям один среди этих камней у этой старой церковки; когда лежал летними длинными вечерами на зеленом могильном холме ее матери и желал... и томился по той поре, когда и мне можно будет лежать под ним.
Что могу я сделать для Кэти?
И как мне покинуть ее?
Я бы нисколько не думал о том, что Линтон – сын Хитклифа, ни о том, что он отнимает ее у меня – если бы только он мог утешить ее, когда меня не станет!
Я бы не печалился о том, что Хитклиф достиг своих целей и торжествует, похитив у меня мою последнюю радость!
Но если Линтон окажется недостойным, если он – только орудие в руках отца, – я не могу оставить Кэти на него!
И как это ни жестоко – сокрушать ее пылкое сердце, я должен сурово стоять на своем и видеть ее печальной, пока я живу, и, умирая, покинуть ее одинокой.
Моя дорогая девочка!
Лучше бы мне вверить ее богу и похоронить ее раньше, чем я сам сойду в могилу!
– А вы спокойно вверьте ее богу, сэр, – сказала я, – и если мы потеряем вас – от чего да упасет нас воля его, – я, под божьим оком, останусь до конца другом ее и наставницей.
Мисс Кэтрин хорошая девочка: я не опасаюсь, что она предумышленно пойдет на дурное, а кто исполняет свой долг, тот всегда в конце концов бывает вознагражден.
Наступила весна; однако мой господин так и не окреп по-настоящему, хоть и начал снова выходить с дочерью на прогулки – в обход своих земель.
Ее неискушенному уму это само по себе казалось признаком выздоровления. К тому же часто у него горел на щеках румянец и блестели глаза: она была уверена, что он поправляется.
В день ее рождения, когда ей минуло семнадцать лет, он не пошел на кладбище – лил дождь, и я сказала: – Сегодня вы, конечно, не пойдете из дому?
Он ответил: – Да, в нынешнем году я с этим повременю.
Он еще раз написал Линтону, что желал бы с ним повидаться; и если бы у больного был сносный вид, отец, наверно, разрешил бы ему прийти.
Но мальчик был плох и, следуя чужой указке, сообщил в своем ответе, что мистер Хитклиф запрещает ему ходить на Мызу, но его-де очень радует, что дядя по своей доброте не забывает о нем, и он надеется встретиться с ним как-нибудь на прогулке и при личном свидании испросить большой милости – чтобы впредь его не разлучали так безнадежно с двоюродной сестрой.
Эта часть письма была написана просто и, вероятно, без чужой помощи: Хитклиф, видно, знал, что о встрече с Кэтрин его сын способен просить достаточно красноречиво.
"Я не прошу, – писал мальчик, – чтобы ей разрешили приходить сюда. Но неужели я не увижу ее никогда, потому что мой отец запрещает мне ходить в ее дом, а вы запрещаете ей приходить в мой?
Я прошу вас – хоть изредка выезжайте с нею на дорогу к Перевалу; дайте нам возможность обменяться иногда в вашем присутствии несколькими словами!
Мы ничего не сделали такого, за что нас надо было бы разлучить; и вы же не гневаетесь на меня: у вас нет причины не любить меня, вы сами это признаете.
Дорогой дядя! пришлите мне доброе слово завтра и позвольте увидеться с вами, где вам будет угодно, только не в Скворцах.
Я знаю, свидание вас убедит, что я не таков, как мой отец: по его уверениям, я больше ваш племянник, чем его сын; и хотя у меня есть дурные свойства, которые делают меня недостойным Кэтрин, она мне их прощала, и ради нее вы простите тоже.
Вы спрашиваете, как мое здоровье? Лучше. Но покуда я лишен всякой надежды, покуда обречен на одиночество или на общество тех, кто никогда меня не любил и не полюбит, как могу я быть весел и здоров?"
Эдгар, хоть и сочувствовал мальчику, не мог уступить его просьбе, потому что ему самому не под силу было сопровождать мисс Кэтрин.
Он ответил, что летом, может быть, они увидятся, а пока что он просит Линтона и впредь время от времени писать ему; и добавлял те советы и утешения, какие можно подать в письмах – потому что он отлично знал, как тяжело положение племянника в семье.
Линтон сдался; однако, не будь на него узды, он, верно, все испортил бы, превращая свои письма в сплошную жалобу и нытье. Но отец зорко следил за ним – и, конечно, настаивал, чтоб ему показывали каждую строку, приходившую от моего господина. Так что, вместо того чтоб расписывать всячески свои личные страдания и печали – предмет, всегда занимавший первое место в его мыслях, – Линтон плакался на жестокое принуждение жить в разлуке с нежным другом, и мягко намекал, что мистер Линтон должен поскорее разрешить свидание или он начнет думать, что его нарочно обманывают пустыми обещаниями.
Кэти была ему сильной союзницей дома; и обоюдными стараниями они в конце концов склонили моего господина разрешить им раз в неделю, под моим надзором, совместную прогулку – верхами или пешком – в полях, прилегающих к Мызе; потому что настал июнь, а мистер Эдгар все еще был слишком слаб.
Хоть он каждый год откладывал на имя дочери часть своего дохода, у него, естественно, было желание, чтоб она могла удержать за собой – или вернуть себе со временем – дом своих предков; а он видел, что на это ей давал надежду только брак с наследником его земель. Он не имел представления, что тот угасает почти так же быстро, как он сам; да и никто, я думаю, этого не подозревал: ни один врач не навещал Грозовой Перевал, никто не виделся с мастером Хитклифом и никто не мог доложить нам, как его здоровье.
Я же, со своей стороны, стала думать, что ошиблась в своих предсказаниях и что мальчик и впрямь поправляется, если заводит разговор о поездках и прогулках по полям и так упорно преследует свою цель.
Я не могла вообразить себе, что отец способен так дурно и так деспотически обращаться с умирающим сыном, как обращался с Линтоном Хитклиф, принуждая мальчика, о чем я узнала только много позже, к этому показному нетерпению: он тем настойчивей домогался своего, чем неизбежнее смерть грозила вмешаться и разрушить его алчные и бессердечные замыслы.
26
Лето было в разгаре, когда Эдгар скрепя сердце уступил их просьбам, и мы с Кэтрин отправились верхами на первую нашу прогулку, к которой должен был присоединиться ее двоюродный брат.
Стоял душный, знойный день – несолнечный, но облака, перистые и барашковые, не предвещали дождя; а встретиться условились мы у камня на развилке дорог.
Однако, когда мы туда пришли, высланный вестником мальчонка подпасок сказал нам: – Мистер Линтон уже двинулся с Перевала, и вы его очень обяжете, если пройдете еще немного ему навстречу.
– Видно, мистер Линтон забыл главное условие своего дяди, – заметила я, – мой господин велел нам держаться на землях, относящихся к Мызе, а здесь мы уже выходим за их пределы.
– Ничего, мы тут же повернем коней, как только встретимся с ним, – ответила моя подопечная, – пустимся сразу в обратную дорогу, это и будет наша прогулка.
Но когда мы с ним встретились, – а было это всего в четверти мили от его дома, – мы увидели, что никакого коня у Линтона нет; пришлось нам спешиться и пустить своих попастись.
Он лежал на земле, ожидая, когда мы подойдем, и не встал, пока расстояние между нами не свелось к нескольким ярдам.
И тогда он зашагал так нетвердо и так был бледен, что я тут же закричала: – Мистер Хитклиф, да где же вам сегодня пускаться в прогулки!
У вас совсем больной вид!
Кэтрин оглядела его с удивлением и грустью: вместо радостного возгласа с губ ее сорвался крик испуга, вместо ликования по поводу долгожданной встречи пошли тревожные расспросы, не стало ли ему еще хуже?
– Нет... мне лучше... лучше! – через силу выговорил Линтон, дрожа и удерживая ее руку, словно для опоры, между тем как его большие синие глаза робко скользили по ее лицу; они у него так глубоко запали, что их взгляд казался уже не томным, как раньше, а диким, отчужденным.
– Но тебе стало хуже, – настаивала Кэти, – хуже, чем когда мы виделись в последний раз; ты осунулся и...
– Я устал, – перебил он поспешно. – Слишком жарко для прогулки, давай посидим.
И потом по утрам у меня часто бывает недомогание, – папа говорит, это от быстрого роста.
Нисколько не успокоенная, Кэти села, и он расположился рядом с нею.