– Почти похоже на твой рай, – сказала она, силясь казаться веселой. – Помнишь, мы уговорились провести два дня таким образом, как каждый из нас находит самым приятным?
Сейчас все почти по-твоему – только вот облака; но они совсем легкие и мягкие, – даже приятнее, чем когда солнце.
На той неделе, если сможешь, ты поедешь со мною в парк Скворцов, и мы проведем день по-моему.
Линтон, как видно, запамятовал и не понял, о чем это она; и ему явно стоило больших усилий поддерживать разговор.
Было слишком очевидно, что какого бы предмета она ни коснулась, ни один его не занимал и что он не способен принять участие в ее затее; и Кэти не сумела скрыть своего разочарования.
Какая-то неуловимая перемена произошла в его поведении и во всем его существе.
Раздражительность, которую лаской можно было превратить в нежность, уступила место тупому безразличию; меньше стало от своенравия балованного ребенка, который нарочно дуется и капризничает, чтоб его ласкали, больше проявлялась брюзгливость ушедшего в себя тяжелобольного хроника, который отвергает утешение и склонен усматривать в благодушном веселье других оскорбление для себя.
Кэтрин видела не хуже меня, что сидеть с нами для него не радость, а чуть ли не наказание; и она не постеснялась спросить, не хочет ли он, чтобы мы сейчас же ушли.
Эти слова неожиданно пробудили Линтона от его летаргии и вызвали в нем странное оживление.
Боязливо оглядываясь на Грозовой Перевал, он стал просить, чтоб она посидела еще хоть полчаса.
– Но я думаю, – сказала Кэти, – тебе лучше полежать дома, в покое, чем сидеть здесь; и я вижу, сегодня я не могу позабавить тебя ни своими рассказами, ни песнями, ни болтовней. Ты за эти полгода стал умней меня; мои утехи тебе не очень по вкусу. Будь это иначе – если б я могла тебя развлечь, – я охотно с тобой посидела бы.
– Посиди, тебе же и самой нужно отдохнуть, – возразил он. – И ты не думай, Кэтрин, и не говори, что я очень болен: на меня действует погода – я вялый от зноя; и я гулял до вашего прихода, – а для меня это слишком много.
Скажи дяде, что мое здоровье сейчас довольно прилично, – скажешь?
– Я скажу ему, что так ты сам говоришь, Линтон.
Я не могу объявить, что ты здоров, – сказала моя молодая госпожа, удивляясь, почему он так настойчиво утверждает явную неправду.
– Приходи опять в следующий четверг, – продолжал он, избегая ее пытливого взгляда. – А ему передай благодарность за то, что он позволил тебе прийти, – горячую благодарность, Кэтрин.
И... и если ты все-таки встретишь моего отца и он спросит тебя обо мне, не дай ему заподозрить, что я был глупо и до крайности молчалив. Не смотри такой печальной и подавленной, – он обозлится.
– А мне все равно, пусть злится, – воскликнула Кэти, подумав, что злоба Хитклифа должна пасть на нее.
– Но мне не все равно, – сказал ее двоюродный брат и весь передернулся. – Не распаляй его против меня, Кэтрин, он очень жесток.
– Он с вами суров, мастер Хитклиф? – спросила я. – Ему надоела снисходительность, и он от затаенной ненависти перешел к открытой?
Линтон посмотрел на меня, но не ответил; и, посидев подле него еще минут десять, в течение которых голова его сонливо клонилась на грудь и он не проронил ни слова, а только вздыхал от усталости или от боли, – Кэти, чтоб утешиться, принялась собирать чернику и делилась ею со мной. Линтону она не предлагала ягод, так как видела, что всякое внимание с ее стороны будет для него утомительно и докучно.
– Уже прошло полчаса, Эллен? – шепнула она наконец мне на ухо. – Не знаю, к чему нам еще сидеть: он заснул, а папа ждет нас домой.
– Нет, нельзя оставить его спящим, – ответила я, – подождите, пока он не проснется, наберитесь терпения!
Как вы рвались на прогулку! Что же ваше желание видеть несчастного Линтона так быстро улетучилось?
– Но он-то почему так хотел видеть меня? – спросила Кэтрин. – Прежде, даже при самых скверных капризах, он мне нравился больше, чем сейчас в этом странном состоянии духа.
Право, точно это свидание для него – тяжелая обязанность, которую он исполняет по принуждению: из страха, как бы отец не стал его бранить.
Но я не собираюсь приходить ради того, чтоб доставлять удовольствие мистеру Хитклифу, для каких бы целей ни подвергал он Линтона этому наказанию.
И хотя я рада, что его здоровье лучше, мне жаль, что он стал куда менее приятным и любит меня куда меньше.
– Так вы думаете, что его здоровье лучше? – сказала я.
– Да, – ответила она, – он, знаешь, всегда так носился со своими страданиями.
Неверно, что он чувствует себя "довольно прилично", как он просит передать папе, но ему лучше – похоже, что так.
– В этом я с вами не соглашусь, мисс Кэти, – заметила я. – Мне кажется, ему много хуже.
Тут Линтон пробудился от дремоты в диком ужасе и спросил, не окликнул ли его кто-нибудь по имени.
– Нет, – сказала Кэтрин, – тебе, верно, приснилось.
Не понимаю, как ты умудряешься спать на воздухе – да еще утром.
– Мне послышался голос отца, – прошептал он, оглядывая хмурившуюся над нами гору. – Ты уверена, что никто не говорил?
– Вполне уверена, – ответила его двоюродная сестра. – Только мы с Эллен спорили о твоем здоровье.
Ты в самом деле крепче, Линтон, чем был зимой, когда мы расстались?
Если это и так, твое чувство ко мне – я знаю – ничуть не окрепло. Скажи – тебе лучше?
Из глаз Линтона хлынули слезы, когда он ответил:
"Конечно! Лучше, лучше!".
И все-таки, притягиваемый воображаемым голосом, взгляд его блуждал по сторонам, ища говорившего.
Кэти встала.
– На сегодня довольно, пора прощаться, – сказала она. – И не стану скрывать: я горько разочарована нашей встречей, хотя не скажу об этом никому, кроме тебя, – но вовсе не из страха перед мистером Хитклифом.
– Тише! – прошептал Линтон. – Ради бога, тише!
Он идет. – И он схватил Кэтрин за локоть, силясь ее удержать; но при этом известии она поспешила высвободиться и свистнула Минни, которая подбежала послушно, как собака.
– Я буду здесь в следующий четверг, – крикнула Кэти, вскочив в седло. – До свиданья.
Живо, Эллен!
Мы его оставили, а он едва сознавал, что мы уезжаем, – так захватило его ожидание, что сейчас подойдет отец.
Пока мы ехали домой, недовольство Кэтрин смягчилось и перешло в сложное чувство жалости и раскаяния, к которому примешивалось неясное и тревожное подозрение о фактическом положении Линтона – о его тяжелом недуге и трудных домашних обстоятельствах. Я разделяла эти подозрения, хоть и советовала ей поменьше сейчас говорить: вторая поездка позволит нам вернее судить обо всем.