Мой господин потребовал от нас полного отчета – что как было.
Мы добросовестно передали ему от племянника изъявления благодарности, остального мисс Кэти едва коснулась. Я тоже не стала подробно отвечать на расспросы, потому что не очень знала сама, что открыть и о чем умолчать.
27
Семь дней проскользнули, отметив каждый свое течение заметной переменой в состоянии Эдгара Линтона.
Разрушения, производившиеся раньше месяцами, теперь совершал в грабительском набеге один час.
Кэтрин мы еще старались обмануть; но ее живой ум не поддавался обману, угадывая тайну и останавливаясь на страшном подозрении, постепенно переходившем в уверенность.
У бедняжки не достало сердца заговорить о поездке, когда наступил очередной четверг. Я сама напомнила вместо нее, и мне было разрешено приказать ей, чтоб она вышла освежиться, – потому что библиотека, куда ее отец спускался каждый день на короткое время – на час-другой, пока он в силах был сидеть, – да его личная комната стали всем ее миром.
Она жалела о каждой минуте, которую не могла провести, сидя подле отца или склонившись над его подушкой.
Краски ее лица поблекли от бессонницы и печали, и мой господин с радостью ее отпустил, обольщаясь мыслью, что Кэти найдет в прогулке счастливую перемену обстановки и общества; и он утешал себя надеждой, что теперь его дочь не останется совсем одна после его смерти.
Мистером Эдгаром владела навязчивая мысль, которую я разгадала по некоторым замечаниям, им оброненным, – мысль, что его племянник, так похожий на него внешностью, должен и духом походить на него: ведь письма Линтона почти не выдавали его дурного нрава.
А я по извинительной слабости не стала исправлять ошибку. Я спрашивала себя: что проку смущать последние часы обреченного печальными сообщениями? Обратить их на пользу у него уже не будет ни сил, ни возможности.
Мы отложили нашу прогулку на послеобеденный час – золотой час ведренного августовского дня: воздух, приносимый ветром с гор, был так полон жизни, что, казалось, каждый, кто вдохнет его, хотя бы умирающий, должен ожить.
С лицом Кэтрин происходило то же, что с картиной окружающего: тени и солнечный свет пробегали по нему в быстрой смене, но тени задерживались дольше, а солнечный свет был более мимолетен; и ее бедное сердечко упрекало себя даже за такое короткое забвение своих забот.
Мы издали увидели Линтона, ожидающим на том же месте, которое он выбрал в прошлый раз.
Моя госпожа спешилась и сказала мне, что пробудет здесь совсем недолго, так что лучше мне остаться в седле и подержать ее пони. Но я не согласилась: я не хотела ни на минуту спускать с нее глаз, раз она вверена была моему попечению; так что мы вместе поднялись по заросшему вереском склону.
На этот раз мастер Линтон принял нас не так апатично – он был явно взволнован; но взволнованность эта шла не от воодушевления и не от радости – она походила скорее на страх.
– Ты поздно, – проговорил он отрывисто, затрудненно. – Верно, твой отец очень болен?
Я думал, ты не придешь. – Почему ты не хочешь быть откровенным! – вскричала Кэтрин, проглотив приветствие. – Почему ты не можешь попросту сказать, что я тебе не нужна?
Странно, Линтон, ты вот уже второй раз зазываешь меня сюда, как видно, нарочно для того, чтобы мы оба мучились – ни для чего другого!
Линтон задрожал и глянул на нее не то умоляюще, не то пристыженно; но у его двоюродной сестры не хватило выдержки терпеть такое загадочное поведение.
– Да, мой отец очень болен, – сказала она, – зачем же меня отзывают от его постели?
Почему ты не передал с кем-нибудь, что освобождаешь меня от моего обещания, если ты не желал, чтоб я его сдержала?
Говори!
Я жду объяснений: мне не до забав и не до шуток; и не могу я танцевать вокруг тебя, пока ты будешь тут притворяться!
– Я притворяюсь? – проговорил он. – В чем ты видишь притворство?
Ради всего святого, Кэтрин, не гляди так гневно!
Презирай меня, сколько угодно – я жалкий, никчемный трус, меня как ни принижай, все мало, – но я слишком ничтожен для твоего гнева.
Ненавидь моего отца, а с меня довольно и презрения.
– Вздор! – закричала Кэтрин в злобе. – Глупый, сумасбродный мальчишка!
Ну вот, он дрожит, точно я и впрямь хочу его ударить!
Тебе незачем хлопотать о презрении, Линтон: оно само собой возникает у каждого – можешь радоваться!
Ступай!
Я иду домой: было глупо отрывать тебя от камина и делать вид, будто мы хотим... да, чего мы с тобой хотим?
Не цепляйся за мой подол!
Если бы я жалела тебя, потому что ты плачешь и глядишь таким запуганным, ты бы должен был отвергнуть эту жалость.
Эллен, объясни ему ты, как постыдно его поведение.
Встань, ты похож на отвратительное пресмыкающееся, – не надо!
В слезах, со смертной мукой на лице Линтон распластался по траве своим бессильным телом: казалось, его била дрожь беспредельного страха.
– О, я не могу! – рыдал он. – Я не могу это вынести!
Кэтрин, Кэтрин, я тоже предатель, тоже, и я не смею тебе сказать!
Но оставь меня – и я погиб! Кэтрин, дорогая, – моя жизнь в твоих руках. Ты говорила, что любишь меня! А если ты любишь, это не будет тебе во вред.
Так ты не уйдешь, добрая, хорошая, милая Кэтрин!
И, может быть, ты согласишься... и он даст мне умереть подле тебя!
Моя молодая госпожа, видя его в сильной тоске, наклонилась, чтобы поднять его.
Старое чувство терпеливой нежности взяло верх над озлоблением, она была глубоко растрогана и встревожена.
– Соглашусь... на что? – спросила она. – Остаться? Разъясни мне смысл этих странных слов, и я соглашусь.
Ты сам себе противоречишь и сбиваешь с толку меня!
Будь спокоен и откровенен и сознайся во всем, что у тебя на сердце.
Ты не захотел бы вредить мне, Линтон, – ведь так?
Ты не дал бы врагу причинить мне зло, если бы мог этому помешать?