– Нет, – ответил он, – она наверху: ей незачем уходить, мы ее не пустим.
– Вы ее не пустите? Безмозглый щенок! – закричала я. – Немедленно отведите меня в ее комнату, или вы у меня взвоете.
– Это вы взвоете у папы, если попробуете туда пройти, – ответил он. – Он говорит, что я должен быть построже с Кэтрин: она моя жена, и это позор, что она хочет оставить меня.
Он говорит, что она ненавидит меня и хочет моей смерти, чтобы ей достались мои деньги, но они ей не достанутся, и она не уйдет домой!
Не уйдет! Сколько бы ни плакала и ни падала в обморок!
Он вернулся к прежнему своему занятию и сомкнул веки, как будто решив соснуть.
– Мастер Хитклиф, – заговорила я опять, – неужели вы забыли, как добра была к вам Кэтрин этой зимой, когда вы уверяли, что любите ее? Забыли, как она носила вам книжки и пела песни, и не раз приходила в холод и вьюгу, чтобы с вами повидаться?
Если ей приходилось пропустить один вечер, она плакала, что вы будете ждать понапрасну. Тогда вы понимали, что она к вам во сто раз добрее, чем надо; а теперь вы верите облыжным наговорам отца, хоть и знаете, что он ненавидит вас обоих.
И вы в союзе с ним против Кэти.
Так-то вы ей благодарны, да?
Углы губ у Линтона опустились; он вынул изо рта леденец.
– Разве стала б она приходить на Грозовой Перевал, если бы ненавидела вас? – продолжала я. – Подумайте сами!
А что до ваших денег, так она даже не знает, что они у вас будут.
И вы сами сказали, что ее доводят до обмороков, и все-таки оставляете ее одну в чужом доме!
Уж вам ли не знать, каково это – быть у всех в загоне!
Вы так жалели себя самого из-за своих страданий, и она тоже вас жалела, а к ней у вас нет жалости!
Вот я лью слезы, мастер Хитклиф, вы видите – пожилая женщина и всего лишь слуга. А вы после того, как говорили, что так ее любите, вы, кому бы следовало ее боготворить, вы все свои слезы приберегли для себя самого и лежите здесь преспокойно.
Ах вы мальчишка, бессердечный себялюбец!
– Я не могу сидеть с ней, – ответил он брюзгливо. – Она меня выжила из моей комнаты: все время ревет, а я не могу этого переносить!
Она все не перестает, хоть я и говорю, что позову отца.
Я раз позвал его, и он пригрозил задушить ее, если она не уймется; но она начала снова, как только он вышел за дверь, и ныла и причитала всю ночь, хоть я стонал от мучения, потому что не мог заснуть.
– Мистера Хитклифа нет? – спросила я, видя, что этот жалкий человечек не способен посочувствовать своей двоюродной сестре в ее душевной пытке.
– Он во дворе, – ответил Линтон, – разговаривает с доктором Кеннетом, а доктор говорит, что дядя наконец и в самом деле умирает.
Я рад, потому что останусь после него владельцем Скворцов.
Кэтрин всегда говорит о Мызе как о своем доме.
А дом не ее: он мой. Папа говорит: все, что есть у нее, – мое.
Все ее чудные книжки – мои. Она предлагала отдать мне и книжки, и свою лошадку Минни, и красивых птиц, если я достану ключ от нашей комнаты и выпущу ее, но я ей ответил, что ей нечего мне предложить – это все мое.
И тогда она заплакала и сняла с шеи маленький портрет и сказала, что отдаст это мне – два портрета в золотом медальоне: с одной стороны ее мать, с другой – дядя, когда были молодыми.
Это произошло вчера. Я сказал, что портреты тоже мои, и попробовал забрать у нее медальон.
А злая девчонка не давала; она оттолкнула меня и сделала мне больно.
Я закричал; тогда она испугалась – услышала, что идет мой отец, – сломала петли, разняла медальон и отдала мне портрет своей матери. Второй портрет она попыталась спрятать: но папа спросил, в чем дело, и я объяснил.
Он отобрал ту половину, что была у меня, и велел ей отдать мне свою. Она отказалась, и он... он избил ее и сорвал медальон с цепочки и раздавил его каблуком.
– И вам было приятно смотреть, как ее бьют? – спросила я, нарочно поощряя его говорить еще и еще.
– Я зажмурил глаза, – ответил он, – я всегда жмурюсь, когда отец у меня на глазах бьет лошадь или собаку, он это делает так жестоко!
Все же я сперва обрадовался – Кэти заслуживала наказания за то, что толкнула меня. Но когда папа ушел, она подвела меня к окну и показала мне свою щеку, разодранную изнутри о зубы, и полный крови рот. А потом она подобрала обрывки портрета и отошла и села лицом к стене, и с того часу она ни разу со мной не заговорила; временами кажется, что она не может говорить от боли.
Мне неприятно это думать, но она противная, что непрестанно плачет, и такая бледная и дикая на вид, что я ее боюсь.
– А вы можете достать ключ, если захотите? – спросила я.
– Да, когда я пойду наверх, – ответил он. – Но сейчас я не могу пойти наверх.
– В какой это комнате? – спросила я.
– Ну, нет! – закричал он. – Вам я не скажу где!
Это наша тайна.
Никто не должен знать – ни Гэртон, ни Зилла.
Довольно! я устал от вас – уходите, уходите! – И он склонил голову на руку и снова закрыл глаза.
Я сочла наилучшим уйти, не повидавшись с мистером Хитклифом, и принести освобождение моей молодой госпоже из ее родительского дома.
Когда я там появилась, слуги встретили меня с большим удивлением и большой радостью, а когда они услышали, что и барышня наша цела и невредима, двое или трое из них хотели тут же броситься наверх и закричать об этом у дверей мистера Эдгара, но я заявила, что должна сама сообщить ему новость.
До чего он изменился, на мой взгляд, за эти несколько дней!
В ожидании смерти он лежал, как воплощение скорби и покорности.
И выглядел совсем молодым: на деле ему было тридцать девять лет, но вы не дали бы ему и тридцати.
Он думал, видно, о Кэтрин, так как шептал ее имя.
Я взяла его за руку и заговорила.