– Нехорошо, нехорошо, мистер Хитклиф! – возмутилась я. – Не стыдно вам было тревожить покойницу?
– Я никого не потревожил, Нелли, – возразил он, – я добыл мир самому себе.
Теперь я стану куда спокойней, и теперь у вас есть надежда, что я останусь лежать под землей, когда меня похоронят.
Тревожить ее?
Нет! Это она тревожила меня, ночью и днем, восемнадцать лет... непрестанно... безжалостно... до вчерашней ночи: вчера ночью я обрел покой.
Мне мечталось, что я сплю последним сном рядом с нею, мертвой, и что сердце мое остановилось, а щека примерзла к ее щеке.
– А если б она рассыпалась в прах или того хуже, о чем мечтали бы вы тогда? – я сказала.
– О том, чтоб рассыпаться в прах вместе с нею – и все-таки быть счастливей, – ответил он. – Думаете, я страшился перемены такого рода?
Я ждал подобного преображения, поднимая крышку, но я рад, что оно наступит не раньше той поры, когда сможет захватить и меня.
К тому же, если бы в моем мозгу не запечатлелось так отчетливо ее бесстрастное лицо, я вряд ли бы освободился от того странного чувства.
Началось это необычно.
Ты знаешь, что я был не в себе, когда она умерла: непрестанно, с рассвета до рассвета, я молил ее выслать ко мне свой призрак.
Я крепко верю в духов; верю, что они могут бродить среди нас – и действительно бродят, существуют бок о бок с нами.
В день, когда ее похоронили, выпал снег.
Вечером я пошел на кладбище.
Вьюга мела, как зимой... А кругом пустынно.
Я не боялся, что ее глупый муж станет шататься у ее приюта в тот поздний час, а больше никого не могло туда принести.
Оставшись с ней один и сознавая, что между нами преградой только два ярда рыхлой земли, я сказал себе: "Я снова заключу ее в объятия!
Если она холодна, я стану думать, что это холодно мне, что меня пронизывает северный ветер; и если она неподвижна, скажу, что это сон".
Я взял в сарае лопату и принялся копать изо всех сил. Железо скребнуло по гробу – я стал работать руками. Дерево уже треснуло около винтов. Еще немного, и я достиг бы цели, когда мне послышалось, что кто-то вздохнул наверху, на краю могилы, и склонился вниз.
"Только бы мне снять крышку, – прошептал я, – и пусть засыплют нас обоих!" И я еще отчаянней принялся за дело.
Снова послышался вздох – над самым моим ухом.
Я словно ощутил, как теплое дыхание отстранило морозный ветер.
Я знал, что поблизости нет никого из плоти и крови; но с той же несомненностью, с какой мы замечаем в темноте приближение живого существа, хоть глаз и не может его различить, я отчетливо ощутил, что Кэти здесь; не под землей, а на земле.
Внезапное чувство облегчения наполнило мне сердце и разлилось по всему телу.
Я бросил свою отчаянную затею, и сразу явилось утешение – несказанное утешение.
Она была рядом со мной; была со мной, пока я сыпал землю обратно в могилу, и не покидала меня на пути домой.
Смейся, если угодно, но я был уверен, что дома увижу ее.
Я был уверен, что она рядом, и я не мог не разговаривать с нею.
Добравшись до Грозового Перевала, я с надеждой кинулся к двери.
Дверь была заперта; и, помню, этот окаянный Эрншо и моя жена не пускали меня в дом.
Помню, я остановился, чтобы тряхнуть подлеца – и дух вон! Потом поспешил наверх, в ее комнату – в нашу комнату.
Я в нетерпении глядел вокруг... Я чувствовал ее рядом... я почти видел ее – и все-таки не видел!
Верно, кровавый пот проступил у меня от тоски и томления... от жаркой моей мольбы дать мне взглянуть на нее хоть раз!
Не захотела!
Обернулась тем же дьяволом, каким она часто являлась мне.
И с той поры я всегда – то в большей, то в меньшей мере – терплю эту невыносимую, адскую муку.
Я держу свои нервы в таком напряжении, что, не будь они у меня, как бычьи жилы, они давно бы сдали не хуже, чем у Линтона.
Когда я сидел, бывало, с Гэртоном у очага, казалось, стоит выйти за порог, и я встречу ее; когда бродил среди зарослей вереска, я должен был встретить ее, как только вернусь домой.
Едва уйдя из дому, я спешил назад: она непременно дома, на Перевале, я знал это точно!
А когда ложился спать в ее комнате, сон не шел ко мне.
Я там не мог уснуть, потому что, едва я сомкну глаза, она оказывалась за окном, или соскальзывала по переборкам, или входила в комнату и даже клала голову ко мне на подушку, как, бывало, девочкой; и я должен был открыть глаза, чтоб увидеть ее.
И за ночь я закрывал и открывал их по сто раз, и всегда напрасно.
Это было пыткой!
Часто я громко стонал, так что старый мерзавец Джозеф думал, конечно, что меня адски мучают угрызения совести.
Теперь, когда я ее увидел, я успокоился немного.
Это был странный способ убивать – не то что постепенно, а по самым крошечным частицам: обольщать меня призраком надежды восемнадцать лет!
Мистер Хитклиф замолк и отер лоб. Волосы его прилипли к вискам, взмокшие от испарины, глаза глядели неотрывно на красные угли в камине, брови же он не сдвинул, а поднял чуть не под корни волос, что делало его лицо не таким угрюмым, но сообщало чертам странную встревоженность и томительное напряжение, как будто вся сила мысли была устремлена на один предмет.
Говоря, он лишь наполовину обращался ко мне, и я не нарушала молчания.
Мне было не по душе слушать его речи!