Вскоре затем он опять задумался над портретом, снял его и приставил к спинке дивана, чтобы видеть в лучшем освещении; и когда он снова загляделся на него, вошла Кэтрин и объявила, что готова, пусть ей только оседлают пони.
– Перешлете это завтра, – сказал мне Хитклиф. Потом, повернувшись к ней, добавил: – Пони вам ни к чему. Вечер прекрасный, а на Грозовом Перевале вам никакие пони не понадобятся: для тех прогулок, какие вам разрешат, обойдетесь своими двумя.
Идемте.
– До свидания, Эллен! – шепнула моя дорогая маленькая госпожа.
Когда она меня поцеловала, губы ее были, как лед. – Заходи навещать меня, Эллен, непременно.
– И не вздумайте, миссис Дин! – сказал ее новый отец. – Когда я захочу побеседовать с вами, я приду сюда.
Мне не нужно, чтоб вы за мной шпионили!
Он подал ей знак идти впереди него; и, кинув мне взгляд, резнувший меня по сердцу, она подчинилась.
Я стала у окна и смотрела им вслед, когда они шли садом.
Хитклиф крепко взял Кэтрин за руку, хоть она, как видно, сперва возражала; и быстрым шагом уволок ее в аллею, где их укрыли деревья.
30
Я навестила раз Перевал, но с Кэтрин так больше и не увиделась. Джозеф уперся рукой в косяк, когда я зашла и спросила свою барышню, и не дал мне к ней пройти.
Он сказал, что миссис Линтон занята, а хозяина нет дома.
Зилла мне рассказала кое-что об их житье-бытье, а то бы я и не знала, пожалуй, кто там у них жив, кто помер.
Она считает Кэтрин высокомерной и недолюбливает ее, как я поняла из ее разговора.
Молодая леди на первых порах просила ее кое в чем услужить ей; но мистер Хитклиф наказал ей делать свое дело, а его-де невестка сама о себе позаботится, и Зилла, ограниченная, черствая женщина, охотно подчинилась приказу.
Кэтрин такое невнимание приняла с ребяческой злостью: платила за него презрением и зачислила ключницу в число своих врагов, как если бы та и впрямь нанесла ей тяжкую обиду.
У меня был длинный разговор с Зиллой месяца полтора тому назад, незадолго до вашего приезда, когда мы с нею встретились на вересковом поле; и вот что я от нее услышала:
– Миссис Линтон, как пришла сюда, – рассказывала Зилла, – так первым делом, не поздоровавшись ни со мной, ни с Джозефом, побежала наверх, заперлась в комнате Линтона и до утра не показывалась.
Утром, когда хозяин с Эрншо завтракали, она сошла вниз и спросила, вся дрожа, нельзя ли поспать за врачом, – ее двоюродный брат очень болен. – Это не новость, – ответил Хитклиф, – но его жизнь не стоит ни гроша, и я ни гроша на него не потрачу. – Но я не знаю, что нужно делать, – сказала она, – и если никто мне не поможет, он умрет. – Вон отсюда! – закричал хозяин. – И чтоб я ни слова не слышал о нем!
Здесь никому не интересно, что с ним будет. Если вам интересно, сидите при нем сиделкой; если нет, заприте его и оставьте одного.
Тогда она насела на меня, и я сказала ей, что довольно намучилась с надоедливым мальчишкой: у нас у каждого свои дела, а ее дело – ухаживать за Линтоном; мне, мол, мистер Хитклиф приказал оставить эту работу за ней.
Как они там ладили между собой, не могу вам сказать.
Он, я думаю, без конца привередничал и сам над собою хныкал день и ночь, и она, конечно, не знала с ним ни сна, ни покоя: это видать было по ее бледному лицу и воспаленным глазам.
Она заходила иногда на кухню, сама не своя, и мне казалось, что ей хочется попросить помощи. Но я не собиралась идти наперекор своему хозяину – я никогда не смею, миссис Дин, пойти ему наперекор, – и хотя я в душе осуждала хозяина, что он не посылает за Кеннетом, не мое это было дело соваться с советами и попреками, и я не совалась.
Раза два мне случилось, улегшись со всеми спать, за чем-то опять открыть свою дверь, и я видела тогда, что миссис сидит на лестнице, на верхней ступеньке, и плачет; и я быстренько запиралась у себя, чтоб не поддаться жалости и не вступиться за обиженную.
В ту пору я жалела ее, право, но все-таки, знаете, не хотелось мне лишиться места.
Наконец, как-то ночью она вошла без спросу в мою комнату и объявила – да так, что я чуть не рехнулась с перепугу:
– Скажите мистеру Хитклифу, что его сын умирает, на этот раз я знаю наверное, что он умирает.
Сейчас же встаньте и доложите ему.
Сказала она эти слова и тотчас же вышла.
С четверть часа я лежала, прислушиваясь, и меня так и трясло.
Никто не шевелился – в доме было тихо.
Миссис ошиблась, подумала я.
Ему полегчало.
Не стоит никого беспокоить. И я начала засыпать.
Но мой сон прогнали вторично, на этот раз резким звонком – а у нас только один звонок и есть: нарочно купили для Линтона; и хозяин крикнул мне, чтоб я посмотрела, что там такое, и объяснила бы им, что он-де не желает еще раз проснуться от такого шума.
Тут я передала ему, что мне сказала Кэтрин.
Он выругался про себя и через пять минут вышел с зажженной свечой и направился в их комнату.
Я вошла за ним.
Миссис Хитклиф сидела у кровати, сложив руки на коленях.
Ее свекор подошел, поднес свет к лицу Линтона, поглядел, потрогал, потом повернулся к ней. – Ну, Кэтрин, – сказал он, – как вы себя чувствуете?
Она ни звука. – Как вы себя чувствуете, Кэтрин? – повторил он. – Ему уже ничего не страшно, а я свободна, – ответила она. – Мне было бы совсем хорошо, – продолжала она, не сумев даже скрыть свою злобу, – но вы так долго оставляли меня одну бороться со смертью, что я чувствую и вижу только смерть!
Я чувствую себя, как сама смерть.
Да и смотрела она прямо покойницей.
Я дала ей вина.
Гэртон и Джозеф, проснувшиеся от звонка и топота и слышавшие через стенку наш разговор, теперь тоже вошли.
Джозеф, мне думается, был рад, что молодой хозяин скончался; Гэртон казался чуточку смущенным; впрочем, он не столько думал о Линтоне, сколько глазел на Кэтрин.
Но хозяин приказал ему выйти вон и лечь спать: его помощь, сказал он, не нужна.
Потом он велел Джозефу отнести тело в его комнату, а мне вернуться в мою, и миссис Хитклиф осталась одна.