Утром он послал меня сказать ей, что она должна сойти вниз к завтраку. Она была раздета – видно, собиралась лечь – и сказалась больной, чему я не очень удивилась.
Я так и передала мистеру Хитклифу, и он ответил: – Хорошо, пусть сидит у себя, покуда здесь не управятся с похоронами. Вы заходите к ней время от времени и приносите что нужно, а когда увидите, что ей лучше, скажете мне. Кэти, по словам Зиллы, оставалась наверху две недели; и ключница ее навещала два раза в день и готова была стать любезней, но все ее дружественные авансы были гордо и наотрез отклонены.
Хитклиф зашел только раз показать невестке завещание Линтона.
Все свое имущество и то, что было раньше движимым имуществом его жены, он отказал своему отцу. Несчастного угрозами и уговорами принудили к этому за неделю ее отсутствия, когда умирал его дядя.
Землями, как несовершеннолетний, он распорядиться не мог.
Однако мистер Хитклиф присвоил их по праву наследования после жены и сына – как мне думается, законно. Во всяком случае, Кэтрин, не имея ни друзей, ни денег, не может завести с ним тяжбу.
– Никто, кроме меня, – рассказывала Зилла, – близко не подходил к ее двери, если не считать того единственного случая, и никто ничего о ней не спрашивал.
В первый раз она сошла вниз в воскресенье.
Когда я принесла ей обед, она закричала, что ей больше невмоготу сидеть в холоде; и я ей сказала, что хозяин собирается на Мызу, а мы с Эрншо не помешаем ей спуститься к очагу – нам-то что? Так что, как только она услышала удаляющийся стук копыт, она явилась одетая в черное, с зачесанными за уши желтыми своими волосами – совсем просто, по-квакерски: и причесаться-то не сумела!
Мы с Джозефом по воскресеньям ходим обыкновенно в часовню (в гиммертонской церкви, вы знаете, нет теперь священника, – пояснила миссис Дин, – а часовней они называют какую-то молельню в деревне – не то методистскую, не то баптистскую, точно не скажу).
Джозеф пошел, – продолжала Зилла, – а я сочла нужным посидеть дома приличия ради: люди молодые – тут всегда надо, чтобы кто постарше присмотрел за ними; а Гэртона, как он ни застенчив, не назовешь образцом деликатности.
Я ему объяснила, что его двоюродная сестра, вероятно, придет посидеть с нами, а она-де привыкла, чтоб уважали воскресный день, так что ему лучше бросить свои ружья и всякие домашние хлопоты, когда она придет.
Услыхав это, он густо покраснел и поглядел на свои руки и одежду.
Ворвань и порох были мигом убраны подальше.
Вижу, он собирается почтить ее своим обществом; и я поняла по его поведению, что ему хочется показаться в приличном виде. Засмеявшись, как я никогда бы не посмела при хозяине, я вызвалась помочь ему, если он хочет, и стала подшучивать над его смущением.
А он насупился, да как пойдет ругаться!
– Эх, миссис Дин, – продолжала Зилла, видя, что я ее не одобряю, – вы считаете, верно, что ваша молодая леди слишком хороша для мистера Гэртона. Может, вы и правы; но, сознаюсь вам, я не прочь немного посбить с нее спесь.
И что ей теперь проку во всей ее образованности и манерах?
Она так же бедна, как мы с вами, даже, по правде сказать, бедней. У вас есть сбережения, и я иду той же стежкой, откладываю помаленьку.
Гэртон позволил Зилле пособить ему; и она, уластив, привела его в доброе настроение. Так что, когда Кэтрин пришла, он почти забыл свои былые обиды и старался, по словам ключницы, быть любезным.
– Миссис вошла, – сказала она, – холодная, как ледышка, и гордая, как принцесса.
Я встала и предложила ей свое кресло.
Так нет, в ответ на мою учтивость она только задрала нос.
Эрншо тоже встал и пригласил ее сесть на диван, поближе к огню: вы там, сказал он, околеваете, поди, от холода. – Я второй месяц околеваю , – ответила она, со всем презрением напирая на это слово.
И она взяла себе стул и поставила его в стороне от нас обоих.
Отогревшись, она поглядела вокруг и увидела на полке для посуды кучу книг. Она тотчас вскочила и потянулась за ними, но они лежали слишком высоко.
Ее двоюродный брат довольно долго наблюдал за ее попытками и наконец, набравшись храбрости, решил помочь ей. Она подставила подол, а он швырял в него книги – первые, какие попадались под руку.
Это было для юноши большим успехом.
Миссис его не поблагодарила; но и тем он был доволен, что она приняла его помощь, и он отважился стать позади нее, когда она их просматривала, и даже наклонялся и указывал, что поражало его фантазию на иных старинных картинках в книгах. И его не отпугнула ее кичливая манера выдергивать страницу из-под его пальца: он только отступал на шаг и принимался глядеть не в книгу, а на нее.
А она все читала или подыскивала, чего бы еще почитать.
Но понемногу его вниманием завладели завитки ее густых шелковистых волос: он не мог видеть ее лица и разглядывал волосы, а она его и вовсе не видела.
И, может быть, не совсем сознавая, что делает, завороженный, как ребенок свечкой, он глядел, глядел и, наконец, потрогал – протянул руку и погладил один завиток легонько, точно птичку.
Как будто он воткнул ей в шею нож, – так она вскинулась. – Сию же минуту уходите!
Как вы смеете прикасаться ко мне!
Что вы тут торчите? – закричала она, и в ее голосе звучало отвращение. – Я вас не выношу!
Если вы близко ко мне подойдете, я опять уйду наверх.
Мистер Гэртон отодвинулся с самым глупым видом. Он сидел в углу дивана очень тихо, а она еще с полчаса перебирала книги. Наконец Эрншо подошел ко мне и шепнул:
– Зилла, не попросите ли вы, чтоб она нам почитала вслух?
Мне обрыдло ничего не делать, и я так люблю... я так охотно послушал бы ее.
Не говорите, что я прошу, попросите как будто для себя. – Мистер Гэртон просит вас почитать нам вслух, мадам, – сказала я без обиняков. – Он это примет как любезность: почтет себя очень обязанным.
Она нахмурилась и, подняв голову, ответила: – Мистер Гэртон и все вы очень меня одолжите, если поймете, что я отвергаю всякую любезность, которую вы лицемерно предлагаете мне!
Я вас презираю и ни о чем не хочу говорить ни с кем из вас!
Когда я готова была жизнь отдать за одно доброе слово, за то, чтоб увидеть хоть одно человеческое лицо, вы все устранились.
Но я не собираюсь жаловаться вам!
Меня пригнал сюда холод, а не желание повеселить вас или развлечься вашим обществом. – Что я мог сделать? – начал Эрншо. – Как можно меня винить? – О, вы исключение, – ответила миссис Хитклиф, – вашего участия я никогда не искала. – Но я не раз предлагал и просил, – сказал он, загоревшись при этой ее строптивости, – я просил мистера Хитклифа позволить мне подежурить за вас ночью... – Замолчите!
Я выйду во двор или куда угодно, только бы не звучал у меня в ушах ваш гнусный голос, – сказала миледи.
Гэртон проворчал, что она может идти хоть в пекло, и принялся разбирать свое ружье. С этого часа он больше не воздерживался от своих воскресных занятий.
Он и говорил теперь достаточно свободно; и она поняла, что ей приличней опять замкнуться в одиночестве. Но пошли морозы, и пришлось ей, забыв свою гордость, все чаще снисходить до нашего общества.
Я, однако, позаботилась, чтобы мне больше не платили насмешкой за мою же доброту: с того дня я держусь так же чопорно, как она; и никто из нас не питает к ней ни любви, ни просто приязни. Да она и не заслуживает их: ей слово скажи, и она тотчас подожмет губы и никого не уважит!
Даже на хозяина огрызается, сама напрашивается на побои; и чем ее больше колотят, тем она становится ядовитей.