– О, – возразила она, – я не хочу мешать его успехам; но все же он не вправе присваивать себе мое и делать его для меня смешным и противным из-за его скверных ошибок и неграмотного произношения.
Эти книги – и стихи и проза – освящены для меня другими воспоминаниями; и для меня невыносимо, когда он их оскверняет!
Но что хуже всего – он выбирает самые мои любимые места, которые я часто повторяю сама. Точно назло!
С минуту Гэртон стоял молча, только грудь его высоко вздымалась. Нелегкая выпала ему задача: чувствуя жестокую обиду, подавить в себе ярость.
Я поднялся и по-джентльменски, чтоб его не смущать, стал в дверях, обозревая открывавшийся оттуда широкий ландшафт.
Эрншо последовал моему примеру и вышел из комнаты, но тотчас вернулся, неся в руках пять-шесть книг, которые бросил Кэтрин на колени, крикнув: – Берите!
Не желаю больше никогда ни читать их, ни слышать, ни думать о них.
– Я их теперь не возьму, – ответила она. – Теперь они будут связаны для меня с мыслью о вас; они мне противны.
Она открыла одну, в которую явно много раз заглядывали, и прочитала вслух отрывок в тягучей манере начинающего, потом засмеялась и отбросила книгу прочь.
– Послушайте, – продолжала она задорно и в той же манере начала читать на память строки какой-то старинной баллады.
Но Гэртон не выдержал этого нового испытания. Я услышал, и не без внутреннего одобрения, как он путем рукоприкладства остановил ее дерзкий язык.
Маленькая злючка сделала все, что могла, чтоб задеть болезненное, хоть и не утонченное, самолюбие своего двоюродного брата, а физическое воздействие было единственным доступным ему способом подвести баланс и поквитаться с обидчицей.
Затем он сгреб книги и швырнул их в огонь.
Я прочитал на его лице, какой муки стоило ему принести эту жертву своему раздражению.
Мне казалось, что он, когда горели книги, думал о том удовольствии, которое они уже доставляли ему, и о том торжестве и все большем наслаждении, которых он ожидал от них в дальнейшем; и мне казалось, что я угадал и то, что его побуждало к этим тайным занятиям.
Он довольствовался повседневным трудом и грубыми животными радостями, пока не встретил на своем пути Кэтрин.
Стыд при ее насмешках и надежда на ее одобрение дали ему первый толчок к более высоким устремлениям. И что же? Его старания подняться не только не оградили его от насмешек и не доставили похвал, – они привели к обратному!
– Да, вот и вся польза, какую скот вроде вас может извлечь из них! – крикнула Кэтрин, зализывая рассеченную губу и следя негодующим взором, как уничтожал огонь ее книги.
– Попридержите лучше язык! – злобно сказал ее двоюродный брат.
От волнения он не мог продолжать и поспешил к выходу; я посторонился, чтобы дать ему дорогу, но не успел он переступить порог, как мистер Хитклиф, войдя со двора, остановил его и, положив ему руку на плечо, спросил: – В чем дело, мой мальчик?
– Ничего, ничего, – сказал Гэртон и кинулся вон, чтобы в одиночестве усладиться всею горечью гнева и обиды.
Хитклиф посмотрел ему вслед и вздохнул.
– Странно будет, если я пойду сам против себя, – проговорил он, не замечая, что я стою позади него. – Но когда я ищу в его чертах сходства с отцом, я с каждым днем все верней узнаю ее.
Какого черта он так на нее похож?
Смотреть на него для меня почти невыносимо.
Он потупил глаза и вошел задумчиво в дом.
На лице его было тоскливое и беспокойное выражение, какого раньше я никогда не подмечал на нем; и он как будто спал с тела.
Невестка, увидев его в окно, тотчас убежала на кухню, оставив меня одного.
– Рад видеть, что вы снова выходите, мистер Локвуд, – сказал он в ответ на мое приветствие. – Отчасти по эгоистическим соображениям: не думаю, что в этой пустыне я легко найду вам заместителя.
Я не раз дивился, что загнало вас в наши края.
– Боюсь, сэр, лишь праздный каприз, – был мой ответ. – Или, может быть, праздный каприз гонит меня отсюда.
На той неделе я отбываю в Лондон; и должен вас предуведомить, что я не собираюсь удерживать за собою Скворцы сверх годичного срока, на который мы с вами договаривались.
Думаю, я больше здесь жить не буду.
– О, в самом деле! Вам наскучило ваше добровольное изгнание, да? – сказал он. – Но если вы пришли выговорить, чтобы вас освободили от платы за дом, в котором не будете проживать, то вы напрасно прогулялись: взыскивая долги, я никому не делаю послаблений.
– Я ничего не пришел выговаривать! – вскричал я, порядком раздраженный. – Если угодно, я могу рассчитаться с вами хоть сейчас. – И я достал из кармана чековую книжку.
– Нет, нет, – ответил он хладнокровно, – вы оставляете достаточно добра, чтобы покрыть долг, если и не вернетесь. Я вас не тороплю.
Садитесь и отобедайте с нами; когда знаешь, что гость наверняка не зачастит, почему не оказать ему радушный прием?
Кэтрин, соберите к столу; куда вы пропали?
Кэтрин появилась опять, неся на подносе ножи и вилки.
– Вы можете пообедать с Джозефом, – пробурчал Хитклиф. – Сидите на кухне, пока гость не уйдет.
Она исполнила его распоряжение очень точно – может быть, у нее не было соблазна нарушить его.
Живя среди мужланов и мизантропов, она едва ли была способна оценить людей более приятных, когда встречалась с такими.
С мистером Хитклифом, мрачным и неразговорчивым, – по одну руку, и с Гэртоном, безнадежно немым, – по другую, я отобедал не слишком весело и вскоре попрощался.
Я хотел выйти через кухню, чтобы взглянуть напоследок на Кэтрин и досадить старому Джозефу; но Гэртону приказали привести моего коня, и хозяин дома сам проводил меня до порога, так что я не получил возможности осуществить свое желание.
"Как уныло проходит жизнь в этом доме! – размышлял я, пустив вскачь коня. – Сказкой наяву, лучше – живой романтикой стала бы действительность для миссис Линтон Хитклиф, если бы мы с нею вздумали соединиться, как желала того ее добрая няня, и вместе окунулись бы в волнующую атмосферу города!"
32
1802. В сентябре этого года я был приглашен на север опустошать поля одного моего друга, и, совершая путешествие к его местожительству, я неожиданно оказался в пятнадцати милях от Гиммертона.
Конюх на заезжем дворе поил из ведра моих лошадей, когда мимо прокатил воз, груженный зеленым свежескошенным сеном, и конюх сказал: – Из Гиммертона, поди!
У них там всегда покос на три недели позже, чем у людей.
– Гиммертон! – подхватил я; моя жизнь в тех местах уже превратилась для меня в смутный сон. – Как же, знаю!