Он даже не видел стволы и ничего не слышал о них.
Он лишь инструмент, отвечающий за решение задач, которые мы отсылали в отдел.
— Спасибо за ответ, сэр, но нам надо переговорить с мистером Айронсмитом, — настаивала машина.
— Он ничего не знает о проекте, — Форестер тщетно пытался не выдать своего раздражения.
— Кроме того, у нас уже нет времени для разговоров.
Я позвонил жене и сказал, что мы все скоро придем на коктейль и ужин — она ждет нас.
Человеческие существа принимают пищу, не забывайте.
Он очень не хотел, чтобы андроид говорил с Айронсмитом — по крайней мере, с глазу на глаз.
Слишком уж до многих секретов мог додуматься молодой математик.
Но гуманоида не интересовали коктейли, и он напомнил Форестеру статьи соглашения.
С большой неохотой доктор позвонил в компьютерный отдел и вызвал Айронсмита. Вскоре молодой человек прибыл к воротам на своем неизменном велосипеде.
Форестер провел нелегкий вечер.
Волнение лишило его аппетита, а алкоголь ему запретил доктор Питчер.
Доктор пил кофе, чтобы не заснуть, и курил сигары до горечи во рту, лишь краем уха прислушиваясь к беседе военных о грядущей безработице в их рядах.
Приближалась полночь, когда гуманоид вернулся из компьютерного отдела. Мрачная серьезность машины ничего не говорила о том, удалось ли ей выведать что-то секретное.
Весь на нервах, Форестер спустился к служебной машине, чтобы проводить инспекторов к ожидавшему их самолету. Как только они взлетели, он направился прямиком к Айронсмиту.
Клерк взволнованно спросил:
— Что случилось, доктор Форестер?
Клэй смущенно моргал, глядя на молодого математика, и Айронсмит снова спросил:
— Почему у вас такой недобрый и изможденный вид?
Игнорируя его беспокойство, Форестер окинул острым взглядом обстановку комнаты.
Немногочисленная мебель была ободранной, но удобной.
На маленьком столике лежала раскрытая книга на каком-то древнем языке материнской планеты. Рядом стояла коробка сигар и бутылка красного вина.
Сам Айронсмит, в мятых брюках и рубашке с расстегнутым воротником, выглядел так же уютно и доброжелательно, как и его комната. Никаких признаков расследования, проведенного гуманоидом, Форестер не обнаружил.
— В чем дело, сэр? — настаивал клерк.
— Проклятая машина мучила меня весь день, — пробормотал Форестер устало.
— Надо же! — математик был удивлен.
— Лично мне было очень интересно.
— Чего оно от вас хотело?
— Ничего особенного.
Оно задало пару вопросов, а потом осмотрело вычислители.
— Все это было слишком долго, — Форестер изучал открытое лицо Айронсмита, — Что он хотел узнать?
Клерк улыбнулся с мальчишеским удовольствием. — Я сам задавал ему вопросы.
Понимаете, центральный аппарат на Крыле IV знает всю математику, какую только изучают люди, — он сам прекрасный компьютер.
Я случайно упомянул одну задачку, которая уже давно не давала мне покоя, и мы вдвоем решали ее.
— И что?
— И всё, — серые глаза Айронсмита хранили выражение кристальной честности.
— Право же, доктор Форестер, я не вижу причин опасаться гуманоидов или ненавидеть их, как Марк Уайт.
— А я вижу!
Айронсмит вежливо запротестовал: — Но ведь они всего лишь машины.
Они не могут быть плохими — как, впрочем, и хорошими.
Они вообще не имеют дела ни с какими моральными дилеммами.
Им не дано выбирать между правильным и неправильным.
Все, на что они способны, — это то, для чего их создал старик Уоррен Мэнсфилд: служить и подчиняться человечеству.
Форестер совсем не был в этом уверен, как и в том, что сам Айронсмит всегда делает правильный выбор.
Но доспехи дружелюбия защищали клерка от прямых обвинений, а доктор уже падал от усталости.
Отчаявшись узнать что-нибудь полезное от Айронсмита, он отправился домой.
Возвращаясь в свой дом к жене, один среди звезд, которые гуманоиды уже покорили, Форестер внезапно почувствовал зависть к беспечности математика.
Суровые условия проекта становились просто нестерпимыми.
На какой-то миг ему захотелось, чтобы гуманоид раскрыл его устрашающий секрет и тем самым освободил от ответственности.