Форестер выжал из себя подобие улыбки.
— Так вы полагаете, что я не прав?
Легкое недовольство сквозило в голосе математика: — Да, вы действительно не правы.
Вы же ученый, Форестер, — или были им раньше.
Со всем вашим опытом в финансовых и административных делах, практической инженерии и научных изысканиях, вы должны бы стать достаточно трезвомыслящим человеком, чтобы не придумывать воображаемых демонов, — словно сдерживая недовольство, Айронсмит схватил доктора за руку.
— Разве вы не видите, что гуманоиды — всего лишь машины и ничего более?
Форестер с горечью спросил:
— Что вы хотите этим сказать?
Математик раздраженно нахмурил брови. — Когда вы делаете их своими врагами, вы подразумеваете в них нечто совершенно невозможное для любой машины.
Вы наделяете их моральным выбором и преступной целью, усиленной к тому же злостью и ненавистью. Поймите, наконец, что у андроида не может быть ни морали, ни эмоций!
— Насчет морали я с вами совершенно согласен!
Игнорируя выпад, Айронсмит смотрел куда-то в морскую даль за спиной доктора.
— По сути дела, гуманоиды — лучшие машины, когда-либо созданные человеком. Даже самое примитивное оружие всегда может стать опасным по чистой случайности или чьей-то злой воле.
Гуманоиды же защищены от человеческого влияния.
Вот это и есть их главное достоинство, Форестер, а также основная причина, по которой нам следует принять их.
Доктор молча смотрел на бывшего клерка, безнадежно пытаясь понять, что скрывается под обезоруживающей искренностью Айронсмита.
— Вы понимаете, о чем я говорю?
Открывалка для консервов может порезать ваш палец, так же как и острый край банки.
Винтовка способна убить не только добычу, но и самого охотника.
А ведь подобные орудия не запрограммированы на нанесение вреда человеку! Вся опасность исходит лишь от того, кто ими пользуется.
Старина Уоррен Мэнсфилд просто-напросто решил древнюю как мир проблему несовершенства и ограниченности человеческих способностей к управлению, создав безукоризненные механизмы, не зависящие от воли человека.
Сжав губы, Форестер отрицательно покачал головой.
Айронсмит продолжал настаивать: — В любом случае, вы чересчур интеллигентны, чтобы сражаться с гуманоидами.
Просто позвольте им служить и подчиняться, и вам не потребуется эйфорид.
Доктор резко спросил:
— Подчиняться мне?
Айронсмит убедительно кивнул.
— Да, они будут подчиняться вам.
Если, конечно, вы искренне примете их.
Сделайте это, и вы сможете получить все то, чем обладаю я.
Если же нет — то для вас нет иной перспективы, кроме наркотика.
Доктор ощутил, как против воли сжимаются его кулаки. — Вы не видите иной перспективы, да?
Слушайте меня, Фрэнк.
Ваши сомнительные аргументы меня не убедили, и я не хочу бродить вокруг да около.
Мне кажется, есть кое-что еще — и довольно мерзкое — за этой вашей свободой от проклятых машин и вашим странным отношением к гуманоидам.
«Позвольте им служить и подчиняться!» Я хочу знать правду! — сарказм звучал в голосе Форестера.
Казалось, Айронсмит колеблется с ответом.
Покрасневшее под лучами заходящего солнца, его гладкое юношеское лицо отнюдь не выражало раздражения или возмущения. Наконец, словно признавая правоту доктора, он торжественно кивнул.
— Есть кое-что, чего я не могу вам рассказать.
— Почему же?
Математик молчал, изучая далекий горизонт. — Если бы все зависело только от меня, я признался бы вам во всем.
Но гуманоиды тоже замешаны, а они не желают пока вводить вас в курс дела.
Хриплый голос Форестера звучал почти умоляюще: — Фрэнк, как вы не понимаете!
Я должен знать все!
Айронсмит повернулся лицом к доктору, и стало заметно, что челюсти его напряглись. — Больше ни слова — до тех пор пока вы искренне не примете гуманоидов. Уверяю вас, они прекрасно разбираются в человеческих эмоциях.
Их не проведешь.
— Именно это и пугает меня больше всего на свете!
Айронсмит неохотно отвернулся от доктора, словно оставляя попытки обратить его в свою веру. — Мне жаль вас, Форестер.
Я ведь действительно очень хотел помочь вам — ваш талант слишком блистателен, чтобы позволить губить его эйфоридом. Кроме того, я считаю себя вашим другом.
— Неужели?