Мне было лет пятнадцать, когда по аулам стали ходить мюриды.
Они били по камням деревянными шашками и кричали:
«Мусульмане, хазават!»
Чеченцы все перешли к мюридам, и аварцы стали переходить к ним.
Я жил тогда в дворце. Я был как брат ханам: что хотел, то делал, и стал богат.
Были у меня и лошади, и оружие, и деньги были.
Жил в свое удовольствие и ни о чем не думал. И жил так до того времени, когда Кази-Муллу убили и Гамзат стал на его место.
Гамзат прислал ханам послов сказать, что, если они не примут хазават, он разорит Хунзах.
Тут надо было подумать.
Ханы боялись русских, боялись принять хазават, и ханша послала меня с сыном, с вторым, с Умма-Ханом, в Тифлис просить у главного русского начальника помощи от Гамзата.
Главным начальником был Розен, барон.
Он не принял ни меня, ни Умма-Хана.
Велел сказать, что поможет, и ничего не сделал.
Только его офицеры стали ездить к нам и играть в карты с Умма-Ханом.
Они поили его вином и в дурные места возили его, и он проиграл им в карты все, что у него было.
Он был телом сильный, как бык, и храбрый, как лев, а душой слабый, как вода.
Он проиграл бы последних коней и оружие, если бы я не увез его.
После Тифлиса мысли мои переменились, и я стал уговаривать ханшу и молодых ханов принять хазават.
— Отчего ж переменились мысли? — спросил Лорис-Меликов, — не понравились русские?
Хаджи-Мурат помолчал.
— Нет, не понравились, — решительно сказал он и закрыл глаза. — И еще было дело такое, что я захотел принять хазават.
— Какое же дело?
— А под Цельмесом мы с ханом столкнулись с тремя мюридами: два ушли, а третьего я убил из пистолета.
Когда я подошел к нему, чтоб снять оружие, он был жив еще.
Он поглядел на меня. «Ты, говорит, убил меня.
Мне хорошо. А ты мусульманин, и молод и силен, прими хазават.
Бог велит».
— Что ж, и ты принял?
— Не принял, а стал думать, — сказал Хаджи-Мурат и продолжал свой рассказ.
— Когда Гамзат подступил к Хунзаху, мы послали к нему стариков и велели сказать, что согласны принять хазават, только бы он прислал ученого человека растолковать, как надо держать его.
Гамват велел старикам обрить усы, проткнуть ноздри, привесить к их носам лепешки и отослать их назад.
Старики сказали, что Гамзат готов прислать шейха, чтобы научить нас хазавату, но только с тем, чтобы ханша прислала к нему аманатом своего меньшого сына.
Ханша поверила и послала Булач-Хана к Гамзату.
Гамзат принял хорошо Булач-Хана и прислал к нам звать к себе и старших братьев.
Он велел сказать, что хочет служить ханам так же, как его отец служил их отцу.
Ханша была женщина слабая, глупая и дерзкая, как и все женщины, когда они живут по своей воле.
Она побоялась послать обоих сыновей и послала одного Умма-Хана.
Я поехал с ним.
Нас за версту встретили мюриды и пели, и стреляли, и джигитовали вокруг нас. А когда мы подъехали, Гамзат вышел из палатки, подошел к стремени Умма-Хана и принял его, как хана.
Он сказал:
«Я не сделал вашему дому никакого зла и не хочу делать.
Вы только меня не убейте и не мешайте мне приводить людей к хазавату. А я буду служить вам со всем моим войском, как отец мой служил вашему отцу.
Пустите меня жить в вашем доме. Я буду помогать вам моими советами, а вы делайте, что хотите».
Умма-Хан был туп на речи.
Он не знал, что сказать, и молчал.
Тогда я сказал, что если так, то пускай Гамзат едет в Хунзах. Ханша и хан с почетом примут его. Но мне не дали досказать, и тут в первый раз я столкнулся с Шамилем. Он был тут же, подле имама.
«Не тебя спрашивают, а хана», — сказал он мне.
Я замолчал, а Гамзат проводил Умма-Хана в палатку.
Потом Гамзат позвал меня и велел с своими послами ехать в Хунзах.
Я поехал.