Я сказал, что не пойду к нему и не пущу его к себе.
— Отчего же ты не пошел к нему? — спросил Лорис-Меликов.
Хаджи-Мурат нахмурился и не сейчас ответил.
— Нельзя было.
На Шамиле была кровь и брата Османа и Абунунцал-Хана.
Я не пошел к нему.
Розен-генерал прислал мне чин офицера и велел быть начальником Аварии.
Все бы было хорошо, но Розен назначил над Аварией сначала хана казикумыхского, Магомет-Мирзу, а потом Ахмет-Хана. Этот возненавидел меня.
Он сватал за сына дочь ханши, Салтанет. Ее не отдали ему, и он думал, что я виноват в этом.
Он возненавидел меня и подсылал своих нукеров убить меня, но я ушел от них.
Тогда он наговорил на меня генералу Клюгенау, сказал, что я не велю аварцам давать дров солдатам. Он сказал ему. еще, что я надел чалму, вот эту, — сказал Хаджи-Мурат, указывая на чалму на папахе, — и что это значит, что я передался Шамилю.
Генерал не поверил и не велел трогать меня.
Но когда генерал уехал в Тифлис, Ахмет-Хан сделал по-своему: с ротой солдат схватил меня, заковал в цепи и привязал к пушке.
Шесть суток держали меня так.
На седьмые сутки отвязали и повели в Темир-Хан-Шуру.
Вели сорок солдат с заряженными ружьями.
Руки были связаны, и велено было убить меня, если я захочу бежать. Я знал это.
Когда мы стали подходить, подле Моксоха тропка была узкая, направо кручь сажен в пятьдесят, я перешел от солдата направо, на край кручи.
Солдат хотел остановить меня, но я прыгнул под кручь и потащил за собой солдата.
Солдат убился насмерть, а я вот жив остался.
Ребры, голову, руки, ногу — все поломал.
Пополз было — и не мог. Закружилась голова, и заснул.
Проснулся мокрый, в крови.
Пастух увидал. Позвал народ, снесли меня в аул.
Ребры, голова зажили, зажила и нога, только стала короткая. И Хаджи-Мурат вытянул кривую ногу.
— Служит, и то хорошо, — сказал он.
— Народ узнал, стал ездить ко мне.
Я выздоровел, переехал в Цельмес.
Аварцы опять звали меня управлять ими, — с спокойной, уверенной гордостью сказал Хаджи-Мурат. — И я согласился.
Хаджи-Мурат быстро встал. И, достав в переметных сумах портфель, вынул оттуда два пожелтевшие письма и подал их Лорис-Меликову.
Письма были от генерала Клюгенау.
Лорис-Меликов прочел. В первом письме было:
«Прапорщик Хаджи-Мурат! Ты служил у меня — я был доволен тобою и считал тебя добрым человеком.
Недавно генерал-майор Ахмет-Хан уведомил меня, что ты изменник, что ты надел чалму, что ты имеешь сношения с Шамилем, что ты научил народ не слушать русского начальства.
Я приказал арестовать тебя и доставить тебя ко мне, ты — бежал; не знаю, к лучшему ли это, или к худшему, потому что не знаю — виноват ли ты, или нет.
Теперь слушай меня.
Ежели совесть твоя чиста противу великого царя, если ты не виноват ни в чем, явись ко мне. Не бойся никого — я твой защитник.
Хан тебе ничего не сделает; он сам у меня под начальством, так и нечего тебе бояться».
Дальше Клюгенау писал о том, что он всегда держал свое слово и был справедлив, и еще увещевал Хаджи-Мурата выйти к нему.
Когда Лорис-Меликов кончил первое письмо, Хаджи-Мурат достал другое письмо, но, не отдавая его еще в руки Лорис-Меликова, рассказал, как он отвечал на это первое письмо.
— Я написал ему, что чалму я носил, но не для Шамиля, а для спасения души, что к Шамилю я перейти не хочу и не могу, потому что через него убиты мои отец, братья и родственники, но что и к русским не могу выйти, потому что меня обесчестили. В Хунзахе, когда я был связан, один негодяй на…л на меня. И я не могу выйти к вам, пока человек этот не будет убит. А главное, боюсь обманщика Ахмет-Хана.
Тогда генерал прислал мне это письмо, — сказал Хаджи-Мурат, подавая Лорис-Меликову другую пожелтевшую бумажку.
«Ты мне отвечал на мое письмо, спасибо, — прочитал Лорис-Меликов.
— Ты пишешь, что ты не боишься воротиться, но бесчестие, нанесенное тебе одним гяуром, запрещает это; а я тебя уверяю, что русский закон справедлив, и в глазах твоих ты увидишь наказание того, кто смел тебя оскорбить, — я уже приказал это исследовать.
Послушай, Хаджи-Мурат.
Я имею право быть недовольным на тебя, потому что ты не веришь мне и моей чести, но я прощаю тебе, зная недоверчивость характера вообще горцев.
Ежели ты чист совестью, если чалму ты надевал, собственно, только для спасения души, то ты прав и смело можешь глядеть русскому правительству и мне в глаза; а тот, кто тебя обесчестил, уверяю, будет наказан, имущество твое будет возвращено, и ты увидишь и узнаешь, что значит русский закон.
Тем более что русские иначе смотрят на все; в глазах их ты не уронил себя, что тебя какой-нибудь мерзавец обесчестил.
Я сам позволил гимринцам чалму носить и смотрю на их действия как следует; следовательно, повторяю, тебе нечего бояться.
Приходи ко мне с человеком, которого я к тебе теперь посылаю; он мне верен, он не раб твоих врагов, а друг человека, который пользуется у правительства особенным вниманием».