Мое тело возьмет земля, мою душу примет небо».
Хаджи-Мурат всегда слушал эту песню с закрытыми глазами и, когда она кончалась протяжной, замирающей нотой, всегда по-русски говорил:
— Хорош песня, умный песня.
Поэзия особенной, энергической горской жизни, с приездом Хаджи-Мурата и сближением с ним и его мюридами, еще более охватила Бутлера.
Он завел себе бешмет, черкеску, ноговицы, и ему казалось, что он сам горец и что живет такою же, как и эти люди, жизнью.
В день отъезда Хаджи-Мурата Иван Матвеевич собрал несколько офицеров, чтобы проводить его.
Офицеры сидели кто у чайного стола, где Марья Дмитриевна разливала чай, кто у другого стола — с водкой, чихирем и закуской, когда Хаджи-Мурат, одетый по-дорожному и в оружии, быстрыми мягкими шагами вошел, хромая, в комнату.
Все встали и по очереди за руку поздоровались с ним.
Иван Матвеевич пригласил его на тахту, но он, поблагодарив, сел на стул у окна. Молчание, воцарившееся при его входе, очевидно, нисколько не смущало его.
Он внимательно оглядел все лица и остановил равнодушный взгляд на столе с самоваром и закусками.
Бойкий офицер Петроковский, в первый раз видевший Хаджи-Мурата, через переводчика спросил его, понравился ли ему Тифлис.
— Айя, — сказал он.
— Он говорит, что да, — отвечал переводчик.
— Что же понравилось ему?
Хаджи-Мурат что-то ответил.
— Больше всего ему понравился театр.
— Ну, а на бале у главнокомандующего понравилось ему?
Хаджи-Мурат нахмурился.
— У каждого народа свои обычаи.
У нас женщины так не одеваются, — сказал он, взглянув на Марью Дмитриевну.
— Что же ему не понравилось?
— У нас пословица есть, — сказал он переводчику, — угостила собака ишака мясом, а ишак собаку сеном, — оба голодные остались.
— Он улыбнулся.
— Всякому народу свой обычай хорош.
Разговор дальше не пошел.
Офицеры кто стал пить чай, кто закусывать.
Хаджи-Мурат взял предложенный стакан чаю и поставил его перед собой.
— Что ж? Сливок?
Булку? — сказала Марья Дмитриевна, подавая ему.
Хаджи-Мурат наклонил голову.
— Так что ж, прощай! — сказал Бутлер, трогая его по колену.
— Когда увидимся?
— Прощай! прощай, — улыбаясь, по-русски сказал Хаджи-Мурат.
— Кунак булур.
Крепко кунак твоя.
Время — айда пошел, — сказал он, тряхнув головой как бы тому направлению, куда надо ехать.
В дверях комнаты показался Элдар с чем-то большим белым через плечо и с шашкой в руке.
Хаджи-Мурат поманил его, и Элдар подошел своими большими шагами к Хаджи-Мурату и подал ему белую бурку и шашку.
Хаджи-Мурат встал, взял бурку и, перекинув ее через руку, подал Марье Дмитриевне, что-то сказав переводчику.
Переводчик сказал: — Он говорит: ты похвалила бурку, возьми.
— Зачем это? — сказала Марья Дмитриевна, покраснев.
— Так надо.
Адат так, — сказал Хаджи-Мурат.
— Ну, благодарю, — сказала Марья Дмитриевна, взяв бурку.
— Дай бог вам сына выручить.
Улан якши, — прибавила она.
— Переведите ему, что желаю ему семью выручить.
Хаджи-Мурат взглянул на Марью Дмитриевну и одобрительно кивнул головой.
Потом он взял из рук Элдара шашку и подал Ивану Матвеевичу.
Иван Матвеевич взял шашку и сказал переводчику: