Только зачем осуждать, когда человек хороший.
Он татарин, а хороший.
— Правда, Марья Дмитриевна, — сказал Бутлер.
— Молодец, что заступились.
XXI
Жизнь обитателей передовых крепостей на чеченской линии шла по-старому.
Были с тех пор две тревоги, на которые выбегали роты и скакали казаки и милиционеры, но оба раза горцев не могли остановить.
Они уходили и один раз в Воздвиженской угнали восемь лошадей казачьих с водопоя и убили казака.
Набегов со времени последнего, когда был разорен аул, не было.
Только ожидалась большая экспедиция в Большую Чечню вследствие назначения нового начальника левого фланга, князя Барятинского.
Князь Барятинский, друг наследника, бывший командир Кабардинского полка, теперь, как начальник всего левого фланга, тотчас по приезде своем в Грозную собрал отряд, с тем чтобы продолжать исполнять те предначертания государя, о которых Чернышев писал Воронцову.
Собранный в Воздвиженской отряд вышел из нее на позицию по направлению к Куринскому.
Войска стояли там и рубили лес.
Молодой Воронцов жил в великолепной суконной палатке, и жена его, Марья Васильевна, приезжала в лагерь и часто оставалась ночевать.
Ни от кого не были секретом отношения Барятинского с Марьей Васильевной, и потому непридворные офицеры и солдаты грубо ругали ее за то, что благодаря ее присутствию в лагере их рассылали в ночные секреты.
Обыкновенно горцы подвозили орудия и пускали ядра в лагерь.
Ядра эти большею частью не попадали, и потому в обыкновенное время против этих выстрелов не принималось никаких мер; но для того чтобы горцы не могли выдвигать орудия и пугать Марью Васильевну, высылались секреты.
Ходить же каждую ночь в секреты для того, чтобы не напугать барыню, было оскорбительно и противно, и Марью Васильевну нехорошими словами честили солдаты и не принятые в высшее общество офицеры.
В этот отряд, чтобы повидать там собравшихся своих однокашников по Пажескому корпусу и однополчан, служивших в Куринском полку и адъютантами и ординарцами при начальстве, приехал в отпуск и Бутлер из своего укрепления. С начала его приезда ему было очень весело.
Он остановился в палатке Полторацкого и нашел тут много радостно встретивших его знакомых.
Он пошел и к Воронцову, которого он знал немного, потому что служил одно время в одном с ним полку.
Воронцов принял его очень ласково и представил князю Барятинскому и пригласил его на прощальный обед, который он давал бывшему до Барятинского начальнику левого фланга, генералу Козловскому.
Обед был великолепный.
Были привезены и поставлены рядом шесть палаток.
Во всю длину их был накрыт стол, уставленный приборами и бутылками.
Все напоминало петербургское гвардейское житье.
В два часа сели за стол.
В середине стола сидели: по одну сторону Козловский, по другую Барятинский.
Справа от Козловского сидел муж, слева жена Воронцовы.
Во всю длину с обеих сторон сидели офицеры Кабардинского и Куринского полков.
Бутлер сидел рядом с Полторацким, оба весело болтали и пили с соседями-офицерами.
Когда дело дошло до жаркого и денщики стали разливать по бокалам шампанское, Полторацкий с искренним страхом и сожалением сказал Бутлеру:
— Осрамится наш «как».
— А что?
— Да ведь ему надо речь говорить.
А что же он может?
— Да, брат, это не то, что под пулями завалы брать.
А еще тут рядом дама да эти придворные господа.
Право, жалко смотреть на него, — говорили между собою офицеры.
Но вот наступила торжественная минута.
Барятинский встал и, подняв бокал, обратился к Козловскому с короткой речью.
Когда Барятинский кончил, Козловский встал и довольно твердым голосом начал:
— По высочайшей его величества воле, я уезжаю от вас, расстаюсь с вами, господа офицеры, — сказал он.
— Но считайте меня всегда, как, с вами… Вам, господа, знакома, как, истина — один в поле не воин.
Поэтому все, чем я на службе моей, как, награжден, всё, как, чем осыпан, великими щедротами государя императора, как, всем положением моим и, как, добрым именем — всем, всем решительно, как… — здесь голос его задрожал, — я, как, обязан одним вам и одним вам, дорогие друзья мои!
— И морщинистое лицо сморщилось еще больше. Он всхлипнул, и слезы выступили ему на глаза.
— От всего сердца приношу вам, как, мою искреннюю задушевную признательность…
Козловский не мог говорить дальше и, встав, стал обнимать офицеров, которые подходили к нему.
Все были растроганы.
Княгиня закрыла лицо платком. Князь Семен Михайлович, скривя рот, моргал глазами.