Окончив молитву, он вышел в другую комнату, служившую гостиной и приемной.
Приехавший из Тифлиса чиновник, толстенький статский советник Кириллов, передал Хаджи-Мурату желание Воронцова, чтоб он к двенадцатому числу приехал в Тифлис для свидания с Аргутинским.
— Якши, — сердито сказал Хаджи-Мурат.
Чиновник Кириллов не понравился ему.
— А деньги привез?
— Привез, — сказал Кириллов.
— За две недели теперь, — сказал Хаджи-Мурат и показал десять пальцев и еще четыре.
— Давай.
— Сейчас дадим, — сказал чиновник, доставая кошелек из своей дорожной сумки.
— И на что ему деньги? — сказал он по-русски приставу, полагая, что Хаджи-Мурат не понимает, но Хаджи-Мурат понял и сердито взглянул на Кириллова.
Доставая деньги, Кириллов, желая разговориться с Хаджи-Муратом, с тем чтобы иметь что передать по возвращении своем князю Воронцову, спросил у него через переводчика, скучно ли ему здесь.
Хаджи-Мурат сбоку взглянул презрительно на маленького толстого человечка в штатском и без оружия и ничего не ответил.
Переводчик повторил вопрос.
— Скажи ему, что я не хочу с ним говорить.
Пускай даст деньги.
И, сказав это, Хаджи-Мурат опять сел к столу, собираясь считать деньги.
Когда Кириллов вынул золотые и разложил семь столбиков по десять золотых (Хаджи-Мурат получал по пять золотых в день), он подвинул их к Хаджи-Мурату.
Хаджи-Мурат ссыпал золотые в рукав черкески, поднялся и совершенно неожиданно хлопнул статского советника по плеши и пошел из комнаты.
Статский советник привскочил и велел переводчику сказать, что он не должен сметь этого делать, потому что он в чине полковника.
То же подтвердил и пристав.
Но Хаджи-Мурат кивнул головой в знак того, что он знает, и вышел из комнаты.
— Что с ним станешь делать, — сказал пристав.
— Пырнет кинжалом, вот и все.
С этими чертями не сговоришь.
Я вижу, он беситься начинает.
Как только смерклось, пришли из гор обвязанные до глаз башлыками два лазутчика.
Пристав провел их в комнаты к Хаджи-Мурату.
Один из лазутчиков был мясистый черный тавлинец, другой — худой старик.
Известия, принесенные ими, были для Хаджи-Мурата нерадостные.
Друзья его, взявшиеся выручить семью, теперь прямо отказывались, боясь Шамиля, который угрожал самыми страшными казнями тем, кто будут помогать Хаджи-Мурату.
Отслушав рассказ лазутчиков, Хаджи-Мурат облокотил руки на скрещенные ноги и, опустив голову в папахе, долго молчал.
Хаджи-Мурат думал, и думал решительно.
Он знал, что думает теперь в последний раз, и необходимо решение.
Хаджи-Мурат поднял голову и, достав два золотых, отдал лазутчикам по одному и сказал:
— Идите.
— Какой будет ответ?
— Ответ будет, какой даст бог.
Идите.
Лазутчики встали и ушли, а Хаджи-Мурат продолжал сидеть на ковре, опершись локтями на колени.
Он долго сидел так и думал.
«Что делать?
Поверить Шамилю и вернуться к нему? — думал Хаджи-Мурат.
— Он лисица — обманет.
Если же бы он и не обманул, то покориться ему, рыжему обманщику, нельзя было.
Нельзя было потому, что он теперь, после того как я побыл у русских, уже не поверит мне», — думал Хаджи-Мурат.
И он вспомнил сказку тавлинскую о соколе, который был пойман, жил у людей и потом вернулся в свои горы к своим.
Он вернулся, но в путах, и на путах остались бубенцы.
И соколы не приняли его.
«Лети, — сказали они, — туда, где надели на тебя серебряные бубенцы. У нас нет бубенцов, нет и пут».
Сокол не хотел покидать родину и остался.