Угощение кончилось попойкой с песенниками, и Иван Матвеевич, очень пьяный, уже не красный, но бледно-серый, сидел верхом на стуле и, выхватив шашку, рубил ею воображаемых врагов и то ругался, то хохотал, то обнимался, то плясал под любимую свою песню:
«Шамиль начал бунтоваться в прошедшие годы, трай-рай-рататай, в прошедшие годы».
Бутлер был тут же.
Он старался видеть и в этом военную поэзию, но в глубине души ему жалко было Ивана Матвеевича, но остановить его не было никакой возможности.
И Бутлер, чувствуя хмель в голове, потихоньку вышел и пошел домой.
Полный месяц светил на белые домики и на камни дороги.
Было светло так, что всякий камушек, соломинка, помет были видны на дороге.
Подходя к дому, Бутлер встретил Марью Дмитриевну, в платке, покрывавшем ей голову и плечи.
После отпора, данного Марьей Дмитриевной Бутлеру, он, немного совестясь, избегал встречи с нею.
Теперь же, при лунном свете и от выпитого вина, Бутлер обрадовался этой встрече и хотел опять приласкаться к ней.
— Вы куда? — спросил он.
— Да своего старика проведать, — дружелюбно отвечала она.
Она совершенно искренно и решительно отвергала ухаживанье Бутлера, но ей неприятно было, что он все последнее время сторонился ее.
— Что же его проведывать, придет.
— Да придет ли?
— А не придет — принесут.
— То-то, нехорошо ведь это, — сказала Марья Дмитриевна.
— Так не ходить?
— Нет, не ходите.
А пойдем лучше домой.
Марья Дмитриевна повернулась и пошла домой рядом с Бутлером.
Месяц светил так ярко, что около тени, двигавшейся подле дороги, двигалось сияние вокруг головы.
Бутлер смотрел на это сияние около своей головы и собирался сказать ей, что она все так же нравится ему, но не знал, как начать.
Она ждала, что он скажет.
Так, молча, они совсем уж подходили к дому, когда из-за угла выехали верховые.
Ехал офицер с конвоем.
— Это кого бог несет? — сказала Марья Дмитриевна и посторонилась.
Месяц светил взад приезжему, так что Марья Дмитриевна узнала его только тогда, когда он почти поравнялся с ними.
Это был офицер Каменев, служивший прежде вместе с Иваном Матвеевичем, и потому Марья Дмитриевна знала его.
— Петр Николаевич, вы? — обратилась к нему Марья Дмитриевна.
— Я самый, — сказал Каменев.
— А, Бутлер!
Здравствуйте!
Не спите еще?
Гуляете с Марьей Дмитриевной?
Смотрите, Иван Матвеевич вам задаст.
Где он?
— А вот слышите, — сказала Марья Дмитриевна, указывая в ту сторону, из которой неслись звуки тулумбаса и песни.
— Кутят.
— Это что же, ваши кутят?
— Нет, пришли из Хасав-Юрта, вот и угощаются.
— А, это хорошее дело.
И я поспею.
Я к нему ведь только на минуту.
— Что же, дело есть? — спросил Бутлер.
— Есть маленькое дельце.
— Хорошее или дурное?
— Кому как!
Для нас хорошее, кое для кого скверное, — и Каменев засмеялся.
В это время и пешие и Каменев подошли к дому Ивана Матвеевича.