Терпеть не могу.
Живорезы, право, — сказала она, вставая.
— То же со всеми может быть, — сказал Бутлер, не зная, что говорить.
— На то война.
— Война! — вскрикнула Марья Дмитриевна.
— Какая война?
Живорезы, вот и всё.
Мертвое тело земле предать надо, а они зубоскалят.
Живорезы, право, — повторила она и сошла с крыльца и ушла в дом через задний ход.
Бутлер вернулся в гостиную и попросил Каменева рассказать подробно, как было все дело.
И Каменев рассказал.
Дело было вот как.
XXV
Хаджи-Мурату было разрешено кататься верхом вблизи города и непременно с конвоем казаков.
Казаков всех в Нухе была полусотня, из которой разобраны были по начальству человек десять, остальных же, если их посылать, как было приказано, по десять человек, приходилось бы наряжать через день.
И потому в первый день послали десять казаков, а потом решили посылать по пять человек, прося Хаджи-Мурата не брать с собой всех своих нукеров, но 25 апреля Хаджи-Мурат выехал на прогулку со всеми пятью.
В то время как Хаджи-Мурат садился на лошадь, воинский начальник заметил, что все пять нукеров собирались ехать с Хаджи-Муратом, и сказал ему, что ему не позволяется брать с собой всех, но Хаджи-Мурат как будто не слыхал, тронул лошадь, и воинский начальник не стал настаивать.
С казаками был урядник, георгиевский кавалер, в скобку остриженный, молодой, кровь с молоком, здоровый русый малый, Назаров.
Он был старший в бедной старообрядческой семье, выросший без отца и кормивший старую мать с тремя дочерьми и двумя братьями.
— Смотри, Назаров, не пускай далеко! — крикнул воинский начальник.
— Слушаю, ваше благородие, — ответил Назаров и, поднимаясь на стременах, тронул рысью, придерживая за плечом винтовку, своего доброго, крупного, рыжего, горбоносого мерина.
Четыре казака ехали за ним: Ферапонтов, длинный, худой, первый вор и добытчик, — тот самый, который продал порох Гамзале; Игнатов, отслуживающий срок, немолодой человек, здоровый мужик, хваставшийся своей силой; Мишкин, слабосильный малолеток, над которым все смеялись, и Петраков, молодой, белокурый, единственный сын у матери, всегда ласковый и веселый.
С утра был туман, но к завтраку погода разгулялась, и солнце блестело и на только что распустившейся листве, и на молодой девственной траве, и на всходах хлебов, и на ряби быстрой реки, видневшейся налево от дороги.
Хаджи-Мурат ехал шагом.
Казаки и его нукеры, не отставая, следовали за ним.
Выехали шагом по дороге за крепостью.
Встречались женщины с корзинами на головах, солдаты на повозках и скрипящие арбы на буйволах.
Отъехав версты две, Хаджи-Мурат тронул своего белого кабардинца; он пошел проездом, так, что его нукеры шли большой рысью.
Так же ехали и казаки.
— Эх, лошадь добра под ним, — сказал Ферапонтов.
— Кабы в ту пору, как он не мирной был, ссадил бы его.
— Да, брат, за эту лошадку триста рублей давали в Тифлисе.
— А я на своем перегоню, — сказал Назаров.
— Как же, перегонишь, — сказал Ферапонтов.
Хаджи-Мурат все прибавлял хода.
— Эй, кунак, нельзя так.
Потише! — прокричал Назаров, догоняя Хаджи-Мурата.
Хаджи-Мурат оглянулся и, ничего не сказав, продолжал ехать тем же проездом, не уменьшая хода.
— Смотри, задумали что, черти, — сказал Игнатов.
— Вишь, лупят.
Так прошли с версту по направлению к горам.
— Я говорю, нельзя! — закричал опять Назаров.
Хаджи-Мурат не отвечал и не оглядывался, только еще прибавлял хода и с проезда перешел на скок.
— Врешь, не уйдешь! — крикнул Назаров, задетый за живое.
Он ударил плетью своего крупного рыжего мерина и, привстав на стременах и нагнувшись вперед, пустил его во весь мах за Хаджи-Муратом.
Небо было так ясно, воздух так свеж, силы жизни так радостно играли в душе Назарова, когда он, слившись в одно существо с доброю, сильною лошадью, летел по ровной дороге за Хаджи-Муратом, что ему и в голову не приходила возможность чего-нибудь недоброго, печального или страшного.
Он радовался тому, что с каждым скоком набирал на Хаджи-Мурата и приближался к нему.
Хаджи-Мурат сообразил по топоту крупной лошади казака, приближающегося к нему, что он накоротко должен настигнуть его, и, взявшись правой рукой за пистолет, левой стал слегка сдерживать своего разгорячившегося и слышавшего за собой лошадиный топот кабардинца.
— Нельзя, говорю! — крикнул Назаров, почти равняясь с Хаджи-Муратом и протягивая руку, чтобы схватить за повод его лошадь.
Но не успел он схватиться за повод, как раздался выстрел.