– Я пригласил его, – сказал Шельби. – Мне нужно было произвести с ним расчеты.
– Он работорговец? – спросила миссис Шельби, заметив, что муж ее чем-то смущен.
– Почему ты так думаешь, дитя мое, и к чему этот вопрос? – И Шельби на этот раз прямо посмотрел в лицо жены.
– О, только потому, что Элиза после обеда прибежала ко мне страшно взволнованная. Плача и рыдая, она рассказала мне, что ты беседуешь с торговцем рабами и что он предлагает тебе продать ему ее мальчика. Подумать только! Такая глупенькая!
– Вот как? – произнес мистер Шельби и на несколько мгновений словно целиком углубился в чтение письма, не замечая, что держит его вверх ногами.
«Все равно рано или поздно, а сказать придется», – думал он.
Миссис Шельби продолжала расчесывать волосы. – Я сказала Элизе, – снова заговорила миссис Шельби, – что она просто дурочка со своими нелепыми страхами. Я сказала ей, что ты никогда никаких дел не имеешь с этими торговцами.
Я ведь знаю, что у тебя не может быть намерения продать кого-либо из наших рабов, тем более такому человеку.
– Правильно, Эмилия, – ответил Шельби. – Я и сам всегда так думал и рассуждал. К сожалению, мои дела сейчас в таком положении, что мне не избежать… Мне придется продать кое-кого из моих слуг.
– Продать этому отвратительному человеку, Артур?
Это невозможно!
Ты шутишь, Шельби!
– Мне очень грустно, но я должен признаться тебе, что говорю совершенно серьезно.
Я дал согласие продать Тома.
– Как? Нашего Тома? Этого доброго, преданного человека, который с юных лет был твоим верным слугой?
О Шельби!.. Да ведь ты к тому же обещал освободить его… Мы оба обещали ему это, говорили об этом сотни раз.
Если это правда, я готова поверить всему. Могу поверить даже, что ты способен продать крошку Гарри, единственного ребенка несчастной Элизы! – воскликнула миссис Шельби с болью и возмущением.
– Ну, раз тебе все равно придется узнать… Да, я договорился продать Тома и Гарри. И я, право, не знаю, почему ты так возмущаешься мною, словно я какое-то чудовище. Ведь я делаю только то, что многие другие делают ежедневно.
– Но почему ты остановил свой выбор именно на них? – спросила миссис Шельби. – Почему ты продаешь именно этих, а не других, если ты вообще вынужден продавать?
– Потому что за них была предложена самая большая сумма, вот почему.
Я, конечно, мог сделать и другой выбор, если бы ты дала свое согласие.
Этот человек предложил очень высокую цену за Элизу. Тебе бы это больше пришлось по душе?
– Что за негодяй! – вскрикнула миссис Шельби.
– Разумеется, я ни на секунду об этом даже не подумал. Я ни за что не сделал бы этого, чтобы не огорчить тебя. Зачти в мою пользу хотя бы это.
– Дорогой мой, – проговорила миссис Шельби, уже совершенно овладев собой. – Прости мою резкость.
Я была поражена и совершенно не подготовлена к этому известию. Но ты все-таки разрешишь мне сказать хоть несколько слов в защиту этих несчастных созданий.
Том – такой благородный, такой преданный человек!
Мне кажется, Шельби, если бы понадобилось, он отдал бы за тебя свою жизнь.
– Знаю и верю этому. Но что пользы об этом говорить: у меня нет другого выхода.
– Почему не пожертвовать лучше деньгами?
Я готова взять часть на себя.
О Шельби, ведь я добросовестно старалась выполнять свой долг по отношению к этим несчастным, доверчивым и зависимым существам.
Я заботилась о них, обучала их, внимательно следила за их жизнью и бывала посвящена во все их маленькие горести и радости!.. Как покажусь я им теперь на глаза, если мы из-за какой-то ничтожной, жалкой выгоды продадим такого преданного, чудесного, достойного доверия человека, как этот бедный Том, и в одно мгновение лишим его всего, что мы сами научили его любить и уважать?
Я старалась внушить этим людям сознание долга по отношению к семье, говорила им о взаимных обязанностях мужа и жены, родителей и детей… Как же я перенесу это?.. Я вынуждена буду открыто признать, что там, где дело идет о денежной выгоде, мы не считаемся ни с долгом, ни с семейными связями, как бы святы они ни были… Я говорила с Элизой о ее мальчике, объясняла ей, что ее долг охранять его и воспитывать в правилах нравственности. Что же я теперь скажу ей, если ты вырвешь у нее ребенка и отдашь его во власть подлого, лишенного совести человека? И все это только ради денег?
Я говорила ей, что человек дороже всех денег на земле. Как же ей в будущем верить моим словам, если она увидит, что мы, в прямое противоречие всему говорившемуся мной, продаем ее ребенка, зная, что тем самым мы обрекаем его на гибель?
– Мне очень больно, Эмилия, что ты все это так близко принимаешь к сердцу, – тихо произнес Шельби. – Я с глубоким уважением отношусь к твоим чувствам, хотя и не разделяю их целиком. Но клянусь тебе всем святым: все это бесполезно, у меня нет иного выхода.
Я не хотел посвящать тебя во все это, но… короче говоря, у меня нет выбора: я должен продать этих двух или продать плантацию целиком.
Я должен пожертвовать ими или всем.
В руки Хеллея попала закладная, и если я сейчас же не покрою ее, ему достанется в руки все наше имущество.
Я наскреб все, что мог, занял денег, чуть не выпрашивал их у друзей, но не хватило как раз той суммы, которую он предложил за этих двоих. Пришлось уступить ему Тома и Гарри.
Мальчуган понравился Хеллею, и он стоял на своем, заявляя, что только при этом условии ликвидирует дело.
Я находился в его власти и вынужден был уступить.
Если продажа этих двоих так сильно волнует тебя, то что было бы с тобой, если бы пришлось продать всех?
Миссис Шельби стояла, словно пораженная громом.
Наконец она опустилась на стул и, закрыв лицо руками, громко застонала.
– Это проклятие, тяготеющее на рабовладении, – сказала она. – Самый факт его существования – проклятие и для раба, и для владельца.
Преступление при таких законах, как наши, владеть рабами! Я чувствовала это, когда еще была девушкой. Еще глубже убедилась я в этом после замужества. Но мне все казалось, что возможно как-то перешагнуть через эту бездну… Я надеялась, что лаской, заботой смягчу участь своих рабов, дам им кое-какие знания; думала, что их положение будет лучше, чем на воле… Глупая я, глупая!..
– Жена моя, ты рассуждаешь, как настоящая аболиционистка![8 - Аболиционистами в Северной Америке называли сторонников движения за освобождение рабов.]
– Если бы аболиционисты знали все, что знаю я о рабовладении, то они многое могли бы еще добавить к своим речам.
Нам они нового ничего сказать не могут. Ты знаешь сам: я всегда считала, что рабовладение дело дурное, что я никогда не желала иметь рабов.