– Миссис… – проговорил наконец Том слабым голосом.
Женщина резким движением поднялась на ноги.
– Миссис, – повторил Том, – вы только что сказали, что бог против нас. Но это не так. Все дело в том, чтобы мы сами не поддавались искушению делать зло.
– Но ведь мы в таком положении, что не совершать зла невозможно!
– Такой невозможности не должно быть!
– Ты убедишься сам, – сказала Касси. – Вот хотя бы ты… Что ты станешь делать?
Они завтра снова примутся за тебя!
Я знаю их… Знаю, на что они способны. Я содрогаюсь при мысли о тех страданиях, которые они причинят тебе. Все равно они заставят тебя подчиниться.
– Я верю, что у меня хватит силы устоять.
– Увы, – продолжала Касси, – мне знакомы все эти слова, я слышала их много раз. А в конце концов приходилось сдаться и подчиниться.
Вот хотя бы Эмелина. Как и ты, она противится. К чему?
Все равно придется сдаться… или умереть медленной смертью.
– Что ж, тогда я умру.
Я согласен умереть, даже если они продлят мои пытки, они не смогут помешать мне в конце концов умереть. Умереть! Ведь тут они будут бессильны.
Женщина не ответила. Темные глаза ее были устремлены в землю.
– Кто знает, – чуть слышно шептала она, – может быть, он прав… Но для тех, кто хоть раз покорился, все кончено. Для них нет надежды… нет, нет… Мы живем как во сне.
Мы внушаем отвращение всем, внушаем отвращение самим себе.
Напрасно ждем смерти, не решаясь наложить на себя руки… Нет больше надежды, нет! Эта девушка… такая юная… Ей ровно столько лет, сколько было мне… Погляди на меня, – обратилась она вдруг к Тому с болезненным оживлением, – погляди на меня, такую, как я теперь.
А ведь я выросла в роскоши. Я помню себя девочкой, помню, как резвилась в нарядных гостиных. Меня одевали, как куклу. Гости, друзья, бывавшие в доме, восхищались моей внешностью, моим уменьем держаться.
Окна одной из гостиных выходили в сад… Я с сестрами и братьями играла в прятки под апельсиновыми деревьями в саду.
Меня отдали учиться в монастырь… меня учили музыке, французскому языку, рукоделиям… чему только меня не учили! Мне было четырнадцать лет, когда меня внезапно вызвали на похороны отца.
Он скончался совершенно неожиданно. Когда стали приводить в порядок дела, выяснилось, что оставшегося едва ли хватит на покрытие долгов. Кредиторы составили опись имущества. Я была внесена в эту опись.
Моя мать была рабыней… Отец все собирался освободить меня, но так и не собрался.
Я и раньше знала, что я рабыня, но никогда об этом не задумывалась.
Разве придет когда-нибудь в голову, что человек, полный здоровья и сил, может умереть?
Отец погиб в какие-нибудь три-четыре часа. Это был один из первых случаев холеры в Новом Орлеане.
На следующий день после похорон жена моего отца со своими детьми уехала на плантацию своих родителей.
Мне казалось, что ко мне как-то странно относятся, но я не обращала на это внимания.
Делами по ликвидации имущества руководил адвокат. Он приезжал ежедневно, ходил по всему дому и очень учтиво разговаривал со мной.
Однажды он привез с собой какого-то молодого человека. Никогда не видела я такого красавца и никогда не забуду этого вечера.
Мы гуляли с ним в саду.
Я чувствовала себя одинокой и печальной, а Генри был так нежен и ласков со мной. Он сказал мне, что видел меня еще до моего отъезда в монастырь, что любит меня и хочет стать моим другом и защитником. Одним словом, хотя он и не сказал мне, что уплатил за меня две тысячи долларов и что я – его собственность, все же я с радостью отдала ему себя, всю, все чувства мои без остатка, – ведь я любила его… Любила! – повторила она и на мгновение умолкла. – О, как я его любила!
Как люблю и буду любить его до последней минуты моей жизни!
Он предоставил в мое распоряжение роскошный дом, слуг, лошадей, экипажи, мебель, наряды – все, что можно приобрести за деньги.
Я любила только его одного, он был мне дороже всего на свете.
У меня была лишь одна мечта: чтобы он женился на мне.
Я думала, что если он действительно любит меня так сильно, как говорит, если я действительно была для него, как он уверял, всем, – он поспешит освободить меня из рабства и женится на мне.
Он объяснил мне, что это невозможно. Он говорил, что если мы будем верны друг другу, это и будет настоящий брак перед богом.
Ах, если это была правда, то разве не была я его настоящей женой?
Разве я не была ему верна?
В течение семи лет я ловила каждый его взгляд, каждое движение, каждым дыханием моим я стремилась угодить ему… Он заболел желтой лихорадкой. Двадцать дней и двадцать ночей я не отходила от его постели, я, я одна ухаживала за ним, делала все… Он называл меня своим добрым ангелом, говорил, что я спасла ему жизнь… Помолчав немного, Касси продолжала:
– У нас было двое детей.
Первым родился сын. Мы назвали его Генри.
Он был так похож на отца, у него были такие же прекрасные глаза, такой же лоб, и волосы густыми прядями обрамляли его лицо. Он был такой же умный, такой же одаренный, как отец.
Зато все говорили, что маленькая Элиза – вылитый мой портрет.
Он так гордился мной и нашими детьми!
О, какие это были радостные дни!
Я была счастлива, как только может быть счастлива женщина! Но потом пришли тяжелые времена… Один из его кузенов – Бэтлер, очень друживший с ним, приехал в Новый Орлеан. Генри считал его другом, но я… С первой минуты, как только увидела его, я стала его бояться. У меня было предчувствие, что этот человек навлечет на нас горе… Часто по вечерам они с Генри уходили куда-то и возвращались домой в два, в три часа ночи.
Я ничего не смела сказать. Генри был самолюбив и обидчив. Но страх не переставал терзать меня.
Оказалось, что кузен водил Генри в игорные дома, а характер у Генри был такой, что стоило ему сесть за карточный стол, как его уже никакими силами нельзя было оторвать.