Нет, конечно. Ведь чего я хотел? Взобраться наверх. Ясно?
– Твое постоянство никогда не проявлялось в чем-нибудь путном, – сказала тетушка Хлоя, нахмурившись, так как веселость собравшихся начинала ее тяготить.
– Да, – произнес Сэм, для большей важности поднимаясь на ноги. – Да, сограждане, у меня есть принципы, и я слишком горд, чтобы прятать их в карман. Я готов стоять за них, даже если меня сожгут живьем…
– Так вот во имя твоих принципов иди-ка лучше спать и не держи тут народ до самой зари, – сказала тетушка Хлоя, давая этим понять, что пора расходиться по домам.
– Негры! – воскликнул Сэм, взмахнув шляпой. – Благословляю вас! Идите спать и не унывайте.
Глава IX,
из которой видно, что и сенатор – только человек
Отблески яркого огня, горевшего в камине, падали на мягкий ковер, устилавший пол уютной гостиной, и отражались в тонком фарфоре чашек и в до блеска начищенном чайнике. Сенатор Берд, стянув ботфорты, собирался заменить их новыми мягкими домашними туфлями, которые жена вышила ему за время его поездки на сессию сената.
Миссис Берд, с сияющим от счастья лицом, следила за тем, как накрывают на стол, время от времени покрикивая на расшалившихся ребят.
– Том, оставь дверную ручку! Будь хорошим мальчиком!
Мэри!
Мэри! Не тяни кошку за хвост! Бедная киска!..
Джим, нельзя взбираться на стол! Нет, нет, дорогой мой муж, ты и представить себе не можешь, какая радость для всех нас, что ты сегодня вечером уже с нами, – произнесла она, наконец с трудом улучив минуту и обращаясь к мужу.
– Я вырвался на самый короткий срок, чтобы хоть ночь провести дома, в покое и уюте.
Я страшно устал, и у меня разболелась голова.
Миссис Берд взглянула на пузырек с камфарным спиртом, стоявший в стенном шкафчике, дверцы которого были полуоткрыты, и уже потянулась за ним, но муж остановил ее:
– Нет, нет, Мэри, не нужно лекарств, только чашку хорошего, горячего чая и немножко домашнего тепла и уюта – вот все, что мне надо.
Да, законодательство – нелегкая штука.
И сенатор улыбнулся, словно радуясь мысли, что он приносит себя в жертву ради своей родины.
– Ну как же, – спросила миссис Берд, как только семья уселась вокруг чайного стола, – что же обсуждали в сенате?
Обычно кроткая маленькая миссис Берд мало интересовалась происходившим в сенате, считая, что у нее достаточно забот по собственному дому.
– Ничего особенного, – ответил мистер Берд, удивленный этим непривычным вопросом.
– Правда ли, что собираются издать закон, который запрещает оказывать помощь несчастным беглым неграм, запрещает дать им поесть или напиться?
Мне рассказывали о таком законе, но я не могу поверить, чтобы это была правда.
– Мэри, Мэри, да ты, кажется, занялась политикой?
– Глупости, я ни капельки не интересуюсь вашей политикой, но издание этого закона, по-моему, было бы жестокостью, недостойной порядочных людей.
Надеюсь, дорогой мой, что вы таких решений не принимали?
– Принят закон, запрещающий оказывать поддержку и помощь невольникам, бежавшим из Кентукки, – помедлив, ответил сенатор. – Невоздержанность аболиционистов привела к тому, что плантаторы в Кентукки находятся в величайшем возбуждении. Чтобы хоть сколько-нибудь успокоить их, сочли нужным издать подобный закон. Это было простым проявлением добрососедских отношений.
– Что же сказано в этом законе?
Не может же он запретить нам предоставить этим несчастным существам ночлег, посытнее накормить их, снабдить каким-нибудь старым платьем и затем спокойно отпустить? Или именно это и воспрещается?
– Да, друг мой, именно это и подходит под определение: «оказывать помощь и поддержку».
Миссис Берд была маленькая, хрупкая, застенчивая женщина с добрыми, кроткими голубыми глазами, нежным, как персик, лицом и чарующим голоском. Особой храбростью она никогда не отличалась: рассерженный индюк мог своим кулдыканьем обратить ее в бегство, а солидному дворовому псу достаточно было оскалить зубы, чтобы она смертельно испугалась.
Муж и дети заполняли для нее весь мир, и этим миром она управляла больше с помощью просьб, чем приказаний.
Была лишь одна вещь, способная вывести из равновесия эту мягкую и сострадательную женщину: всякое проявление жестокости могло довести ее до вспышек гнева, которые производили особенно сильное впечатление именно потому, что казались совершенно несвойственными ее характеру.
Услышав слова мужа, миссис Берд, быстро поднявшись, подошла к нему. – А теперь, Джон, – сказала она твердо, – я желала бы знать, считаешь ли ты такой закон справедливым и можно ли совместить его с требованиями нашей совести?
– Ты не прикажешь расстрелять меня, Мэри, если я скажу: да?
– Я не ожидала этого от тебя, Джон! Ты не голосовал за него?
– К сожалению, голосовал, мой прелестный маленький политик.
– Тебе должно быть стыдно, Джон!
Эти несчастные люди, лишенные приюта и крова… О, какой позорный закон, бессердечный и безжалостный!
Я нарушу его при первом же случае… Мы дошли до очень печального положения, если женщина, не совершая преступления, не может предоставить кров и горячую пищу умирающим с голоду несчастным людям только потому, что они рабы, то есть в течение всей своей жизни подвергались унижениям и мукам. Бедные создания!
– Дорогая моя, выслушай меня.
Все чувства твои справедливы и человечны, и я люблю тебя за то, что ты их испытываешь. Но, дорогая, нельзя давать волю чувствам без контроля разума. Дело не в наших личных переживаниях: на карту поставлены важные государственные интересы. Население охвачено таким возбуждением, что мы вынуждены жертвовать своими личными симпатиями.
– Нет, Джон! Я ничего не смыслю в вашей политике, но я твердо знаю: мой долг накормить голодного и утешить страждущего. Так вот, я подчиняюсь тому, что повелевает мне моя совесть, а не ваш закон.
– А что, если твой поступок повлечет за собой серьезные общественные бедствия?
– Я знаю, что этого не может быть.
Всегда следует поступать так, как подсказывает сердце. В этом я твердо убеждена.
– Удели мне одну минуту внимания, Мэри, и я приведу тебе неопровержимое доказательство…
– Нет, Джон, говори хоть всю ночь напролет, тебе не удастся меня переубедить.
И я спрашиваю тебя, Джон: прогнал бы ты из своего дома человека, умирающего от голода и холода, только потому, что этот человек – беглый раб?