Несчастные жертвы этой торговли, прожившие несколько лет вместе, собрались вокруг бедной матери, отчаяние которой вызывало у всех жалость.
– Неужели они не могли оставить мне хоть одного?
Хозяин всегда говорил, что одного мне оставят! – твердила она с невыразимой болью.
– Покоритесь воле божьей, тетушка Агарь, – проговорил один из негров. – В церкви нам всегда говорили, что нужно покоряться.
– Что проку в этом! – воскликнула женщина с горьким плачем.
– Мама! Мама! – кричал мальчик. – Все говорят, что твой новый хозяин добрый человек.
– Ах, не все ли мне равно!
Альберт, Альберт, дитя мое! Последнее мое дитя!
Как я буду жить без тебя?
– Эй вы, да уберите же ее! – резко сказал Хеллей, обращаясь к невольникам.
Старший из негров силой и уговорами заставил бедную мать разжать руки, которыми она обвивала сына, и, провожая негритянку к повозке ее нового хозяина, пытался, как мог, утешить ее.
– Вперед! – скомандовал Хеллей, сгоняя вместе свое человеческое стадо. Он надел на руки негров наручники и, скрепив всех троих толстой цепью, погнал их по направлению к тюрьме.
Через несколько дней Хеллей и его невольники уже благополучно плыли на пароходе по реке Огайо.
Купленные Хеллеем негры должны были составить основное ядро его гурта; он предполагал увеличить его при помощи своих агентов, которые скупали для него живой товар и собирали его в определенных пунктах по пути следования парохода.
«Прекрасная река» – таково было название корабля (лучшего из всех, когда-либо бороздивших воды этой реки) – весело плыл по течению под ослепительным небом. На носу развевался американский флаг – полосы и звезды, рассеянные по нему. По палубе разгуливали джентльмены и леди в нарядных туалетах, наслаждавшиеся прелестью чудесной погоды.
Кругом царило веселье и праздничное оживление. Только невольники Хеллея, погруженные в трюм вместе с товарами, как будто не разделяли общей радости. Собравшись в кружок, негры вполголоса беседовали между собой.
– Ребята! – крикнул Хеллей, неожиданно появляясь среди них. – Надеюсь, все идет хорошо? Веселей! Веселей!
Нечего грустить! Побольше жизни! Ведите себя хорошо, и я буду с вами хорош!
Невольники ответили своим неизменным:
«Да, мастер!» Это был многовековой пароль несчастных порабощенных африканцев. Мы вынуждены, однако, признаться, что при этом они не проявляли особой веселости. Все они тосковали о матерях, о женах, о своих детях, с которыми они расстались навсегда. Веселиться им строго приказывали те, кто обрек их на горе, и поэтому веселье их проявлялось довольно слабо.
– У меня была жена, – произнес, положив скованные руки на колени Тома, тот, кто в списке значился как
«Джон, 30 лет». – У меня была жена, – повторил он. – Она, бедная, ничего не знает о моей судьбе…
– Где она живет?
– Недалеко отсюда, в какой-то таверне… Хотел бы я хоть раз еще в этом мире повидаться с ней.
Бедный Джон!
Это было так естественно. И когда он говорил это, слезы лились из его глаз.
Тяжелый вздох вырвался из груди Тома, и он попытался утешить беднягу.
Над их головами в каютах помещались отцы и матери, жены и мужья, и веселые, жизнерадостные дети, словно бабочки, носились вокруг них. Это была картина обеспеченной, радостной, благоустроенной жизни.
– Мамочка, – сказал мальчуган, спускавшийся на нижнюю палубу. – На пароходе едет торговец неграми, и внизу сидят пять или шесть негров.
– Несчастные, – проговорила мать голосом, в котором звучали и гнев и возмущение.
– Что случилось? – спросила другая дама.
– Внизу, под нами, сидят закованные в цепи невольники.
– Какой позор для нашей страны представляет такое зрелище!
– О, тут можно многое сказать и за и против, – вмешалась третья дама, сидевшая с шитьем у дверей своей отдельной каюты, в то время как ее мальчик и две девочки играли подле нее. – Я много поездила по Югу и пришла к заключению, что негры в неволе гораздо счастливее, чем на свободе.
– Я долго жила в Кентукки и в Виргинии и немало видела таких ужасов, – с горячностью воскликнула первая дама, – от которых сердце готово было разорваться.
Представьте себе только, сударыня, что от вас оторвали бы обоих ваших детей… и продали бы их!
– Смешно судить о чувствах этих… людей по нашим собственным чувствам, – сказала третья дама.
– О, вы совершенно не знаете их, если так говорите! – воскликнула первая собеседница. – Я родилась, воспитывалась среди негров и знаю, что их чувства так же глубоки, а может быть, даже глубже наших.
– По воле самого провидения африканцу положено быть рабом и выполнять самую тяжкую работу! – вмешался в разговор джентльмен в черном, торжественный и серьезный вид которого обличал в нем служителя церкви.
– Желал бы я знать, где это сказано, – заметил человек высокого роста, стоявший поблизости.
– Пути провидения неисповедимы, – невозмутимо продолжал служитель церкви, – оно сочло нужным обратить это племя в рабство, и так длится веками. Мы не смеем восставать против его воли!
– Ну что ж, отлично! Будем выполнять священную волю провидения и покупать негров! Не так ли, сэр? – И говоривший повернулся к Хеллею, который, прислонившись к дверям и засунув руки в карманы, внимательно прислушивался к разговору.
– Итак, – с нескрываемой иронией продолжал высокий джентльмен, – мы обязаны подчиниться воле провидения.
Негров можно продавать, за ними разрешается охотиться и угнетать их. На то они и созданы богом!
Какая успокоительная точка зрения, не правда ли, чужестранец?
– Я никогда не задумывался над этим, – ответил Хеллей. – И я ничего не могу сказать по этому поводу.
Я занялся торговлей, чтобы заработать себе на жизнь. Если это грех – я успею своевременно покаяться.
– А пока что вы стараетесь не задумываться над этим?
Подумать только: как полезно изучать Писание!
Если бы вы, подобно этому почтенному джентльмену, хотя бы только читали Библию, вам не пришлось бы даже беспокоить себя мыслями о покаянии.