При подобных обстоятельствах у нас остается хоть горькое утешение – письмо. Мы пишем жене, детям, но Том не умел писать.
Поэтому нечего удивляться, если скупые слезы изредка капают на страницы книги, положенной на тюк хлопка, в то время как палец Тома медленно двигается от одного слова к другому…
Когда-то в доме Шельби он любил слушать кого-нибудь из хозяйских детей, читавшего ему вслух Библию, особенно своего юного друга Джорджа. Слушая, он пером и чернилами наносил на страницы какие-то крупные и очень заметные знаки в тех местах, которые особенно поражали слух его или сердце.
Его книга, таким образом, была украшена бесчисленными и самыми разнообразными знаками, с помощью которых он легко мог найти любимое место. И Библия его каждой черточкой или значком, нанесенным в те радостные прошлые дни, была полна этим прошлым, напоминала ему сцены и картины милого прошлого. Она была последним звеном, связывающим его с былыми днями.
На пароходе среди других пассажиров находился молодой, богатый и знатный джентльмен, постоянный житель Нового Орлеана.
С ним была его дочь, девочка пяти или шести лет, находившаяся под присмотром одной леди, по-видимому, их родственницы.
Том не раз обращал внимание на эту девочку. Это было одно из тех живых и непоседливых маленьких существ, которых так же трудно удержать на месте, как солнечный луч или летний ветерок. Раз увидев, невозможно было ее забыть.
В ней была воздушная грация, приписываемая обычно героиням легенд.
Лицо ее отличалось не столько правильностью черт, сколько удивительной одухотворенностью.
Форма головы, гибкая шея, линия плеч – все было полно какого-то особого благородства. Длинные золотисто-каштановые волосы, словно облако, вились над ее прелестным лбом, а оттененные длинными ресницами синие с фиолетовым отливом глаза глядели умно и серьезно. Все выделяло ее среди других детей и заставляло оглядываться ей вслед, когда она носилась по пароходу.
Не думайте, однако, что она была грустным и не по летам серьезным ребенком.
Наоборот. Выражение невинной радости лежало на ее лице, словно тень весенней листвы.
Она была вечно в движении, розовые губы ее улыбались, и она что-то напевала на ходу, будто в радостном сне.
Одетая всегда в белое, она проносилась, как легкое облачко, нигде не останавливаясь, не задерживаясь. Не было уголка, которого бы она не обследовала, – от верхней палубы и до самого трюма, но ее белое платье словно не принимало ни пятен, ни пыли. Всюду носили ее легкие ножки, всюду, в каждом закоулке успевала она побывать, точно нежное видение с золотистой головкой и глубоким взглядом синих глаз.
Тысячу раз неслись ей вслед произнесенные грубыми голосами благословения, и суровые лица при ее появлении внезапно освещались выражением бесконечной нежности. Когда она бесстрашно добиралась до какого-нибудь опасного места, мозолистые, почерневшие от копоти руки невольно тянулись к ней, стремясь защитить и поддержать ее.
Очарованный простотой и непосредственностью девочки, Том следил за нею глазами с интересом, возраставшим день ото дня.
Что-то сказочное чудилось ему в этой маленькой фигурке.
Нередко она задумчиво и печально проходила мимо группы закованных в цепи мужчин и женщин.
Скользя между ними, она глядела на них с грустью и состраданием. Иногда она своими маленькими ручками пыталась приподнять их цепи и, глубоко вздохнув, вдруг быстро исчезала.
Но вскоре возвращалась с руками, полными сластей, орехов и апельсинов, которыми радостно наделяла несчастных.
Том долго приглядывался к ней, раньше чем решился заговорить. Он пустился даже на хитрость.
Он умел делать корзиночки из вишневых косточек, вырезать смешные рожицы из кокосовых орехов. Никто не мог бы превзойти его в умении выделывать свистульки всех видов и размеров.
Карманы его всегда были набиты этими соблазнительными вещицами, изготовляемыми им в минуты отдыха. Сейчас, отобрав лучшие, он воспользовался ими, чтобы завязать знакомство с прелестной крошкой.
Девочка вначале дичилась его. Трудно было привлечь ее и удержать ее внимание.
Она прибегала, словно канарейка усаживалась где-нибудь на высоком ящике поблизости от Тома, робко принимала вещички, которые дарил ей негр, и быстро исчезала.
Но постепенно ему удалось завоевать ее полное доверие.
– Как зовут маленькую мисс? – спросил Том, решив, что пришло время, благоприятное для наступления.
– Еванджелина Сен-Клер, – ответила девочка. – Но папа и все остальные зовут меня Евой.
А вы… вас как зовут?
– Мое имя Том, но маленькие дети там, в Кентукки, обычно называли меня «дядя Том».
– Тогда и я буду называть тебя «дядя Том», – сказала Ева, – потому что… потому что ты мне очень нравишься… А теперь скажи, дядя Том, куда ты едешь?
– Не знаю, мисс Ева.
– Как не знаешь?
– Не знаю. Меня везут на продажу, а кому продадут – не знаю.
– Папа мог бы купить тебя! – с живостью воскликнула Ева. – И если он тебя купит, тебе будет очень хорошо.
Я обязательно сегодня попрошу его купить тебя!
– Благодарю, маленькая мисс.
Пароход остановился у небольшой пристани, чтобы погрузить дрова. Услышав голос отца, Ева бросилась к нему, а Том, поднявшись, пошел помогать грузчикам.
…Ева с отцом стояли у самого борта, наблюдали, как пароход отваливает от пристани. Перегнувшись через борт, девочка внимательно следила за движением тяжелого колеса. Вдруг пароход сделал резкий поворот, и девочка, потеряв равновесие, упала за борт.
В отчаянии отец рванулся было за ней. Но его удержали люди, стоявшие рядом: они видели, что ребенку будет оказана более надежная помощь.
Том в минуту несчастья стоял на нижней палубе, совсем близко от девочки.
Он видел, как она упала, и мгновенно бросился за ней.
Человеку с такими могучими руками, с такой широкой грудью, как у Тома, ничего не стоило продержаться на воде, пока девочка не всплыла на поверхность. Подхватив ее, он подплыл к пароходу. Сотни рук протянулись ему навстречу.
Девочка была без сознания. Отец отнес ее в каюту…
Томительно жаркий день клонился к вечеру. Пароход подходил к Новому Орлеану.
На палубе царили шум и суета. Пассажиры разыскивали свои вещи, готовились к выходу на берег.
Вся прислуга – стюарды, горничные – мыла, чистила, терла, чтобы пароход мог войти в гавань в полном блеске.
Том, по своему обыкновению, сидел на баке, скрестив руки на груди, бросая тревожные взгляды на группу людей, находившуюся в противоположном конце парохода.
Среди стоявших там людей была малютка Ева. Она была бледнее, чем накануне, но никаких иных следов вчерашнего приключения на ней не было заметно.
Рядом стоял еще молодой и стройный джентльмен, небрежно опираясь локтем на тюк хлопка. Перед ним лежал раскрытый бумажник.