– Но вам придется всему этому научиться, если вы останетесь здесь.
Вам трудно даже представить себе, каким тяжким испытаниям они ежедневно и ежечасно подвергают хозяек дома.
А жаловаться Сен-Клеру бесполезно.
Он говорит, что это мы сделали их тем, что? они есть, и что мы должны с этим мириться.
Он говорит, что мы виновны в их пороках и жестоко было бы их наказывать.
Он говорит, что мы на их месте были бы не лучше… Как будто нас можно сравнивать с ними!
– Но не думаете ли вы, – резко сказала мисс Офелия, – что бог сотворил их из той же плоти, что и нас?
– Ну, конечно, не думаю!
Вы шутите, должно быть?
Ведь это низшая раса!
– А не кажется ли вам, – с возрастающим возмущением воскликнула Офелия, – что все же это люди, живые люди?
– Я этого не отрицаю, – зевнув, произнесла Мари. – Об этом ведь никто не спорит.
Но сравнивать их души с нашими – об этом, разумеется, и речи быть не может.
Сен-Клер, правда, доходит до того, что готов утверждать, будто разлучить Мэмми с ее мужем – это все равно, что разлучить меня с ним.
Сколько я ни твержу ему, что тут большая разница, он ее не видит, не признает.
Это все равно, как если б сказать, что Мэмми своих грязнушек-ребят любит так, как я люблю Еву.
И тем не менее Сен-Клер холодно, настойчиво требовал, чтобы я, такая больная и слабая, отпустила Мэмми и заменила ее другой служанкой… Я редко проявляю свои чувства, но на этот раз я вышла из себя. Да, даже я…
Казалось, мисс Офелия не сдержится и заговорит. Длинные спицы в ее руках задвигались так быстро и гневно, что это должно было обратить на себя внимание собеседницы, если бы та способна была замечать что-либо.
– Теперь вам должно быть ясно, чем вам придется управлять… Дом, в котором нет ни правил, ни порядка, где рабы получают все, что хотят, делают, что хотят. Разве только за исключением тех случаев, когда у меня хватает силы… Иногда я пускаю в ход мой хлыст, плетенный из бычьих жил, но такое напряжение убивает меня.
Ах, если б только Сен-Клер поступал, как все!
– А как именно?
– Отправил бы их в исправительный дом для сечения или в любое другое место, где их наказывают кнутом.
Другого способа нет.
Если бы не мое слабое здоровье, я управляла бы вдвое энергичнее Сен-Клера.
– Как же он поступает?
Вы говорили, что он никогда никого не бьет?
– Господи! Мужчины как-то по-особому умеют приказывать. Это им как-то легко дается. И затем… поглядите в глаза Сен-Клеру, в его взгляде есть что-то странное. В этом взгляде, когда он недоволен, как будто сверкает молния.
Когда Сен-Клер здесь, никто не осмелится шуметь.
Но когда бразды правления будут в ваших руках, вы увидите, что без строгости не обойтись. Они такие скверные, такие лицемерные, такие ленивые!
– Ах, все та же старая песня! – проговорил Сен-Клер, неожиданно входя в комнату. – Как дорого на Страшном суде придется этим несчастным расплачиваться за все, особенно за лень!
Это совершенно непростительно, особенно принимая во внимание, что мы, как вы имели возможность убедиться, подаем им в этом отношении самый благой пример, – закончил он, во весь рост растягиваясь на кушетке напротив своей жены.
– Какой вы злой, Сен-Клер!
– Да что вы?
А мне представлялось, что я очень любезен, поддерживая вас во всем, что вы говорите!
Как я, впрочем, делаю всегда.
– Вы отлично знаете, Сен-Клер, что это вовсе не так!
– Значит, я ошибся.
Благодарю за то, что вы меня поправили, дорогая!
– Ах, вы стараетесь нарочно рассердить меня!
– Ну, не надо, Мари. Сегодня очень жарко! Я долго бранился с Адольфом, и это меня ужасно утомило. Разреши мне отдохнуть в свете твоей ласковой улыбки.
– Что у вас произошло с Адольфом?
– Мне пришлось довести до его сознания, что я желал бы сохранить для собственного моего употребления хоть кое-что из моего платья. Затем мне пришлось ограничить чрезмерное потребление им одеколона.
Адольф был возмущен, и мне пришлось отечески увещевать его, пока он не успокоился.
– Ах, Сен-Клер! Ведь это недопустимая снисходительность! Когда вы наконец научитесь обращаться с рабами!
– Подумаешь, какая трагедия, если какой-нибудь жалкий раб желает походить на своего господина! Если я так дурно воспитал его, что пределом счастья для него является одеколон, то почему бы не предоставить ему возможность им наслаждаться!
– Но почему вы его не воспитали лучше? – спросила Офелия с оттенком вызова.
– Это чересчур утомительно. О сестрица, сестрица, лень способна погубить больше душ, чем вы способны спасти.
Если б не лень, даже я мог бы стать ангелом.
Я склонен думать, что лень и есть именно то, что ваш старый доктор Ботерем в Вермонте называл «эссенцией нравственного падения».
– Мне кажется, – сказала Офелия, – что вы все, рабовладельцы, несете страшную ответственность.