Как видно из вышеизложенного, Тому нечего было жаловаться на свою теперешнюю жизнь. Привязанность к нему Еванджелины, признательность, свойственная ее благородному характеру, заставили ее попросить отца приставить к ней Тома для личных услуг. Том получил распоряжение бросать всякое другое дело, как только его потребует мисс Ева.
Нетрудно себе представить, что он с радостью подчинился этому приказанию.
Работа на конюшне не обременяла Тома. В его подчинении находилось несколько слуг. Он только присматривал за порядком. Мари Сен-Клер заявила, что не потерпит, чтобы от него пахло лошадьми, когда он приближается к ней. Поэтому она потребовала, чтобы на Тома не возлагалось никакой работы, последствия которой могли бы вредно повлиять на ее нервную систему. Она не в состоянии переносить скверного запаха!
Том в своем суконном, тщательно вычищенном черном костюме, в касторовой шляпе на голове, в сверкающих ботфортах, со спокойным, добродушным лицом имел очень внушительный вид.
Он жил в красивом доме, и это было ему приятно: он спокойно наслаждался пением птиц, видом цветов и фонтана, красотой двора. Картины, люстры, роскошь гостиной – все это в его глазах превращало этот дом в настоящий дворец Аладдина.
В одно прекрасное воскресное утро Мари Сен-Клер, стоя в нарядном платье на ступеньках веранды и застегивая бриллиантовый браслет на узкой и изящной руке, собиралась в полном блеске – в шелку, кружевах и бриллиантах – отправиться в одну из самых модных церквей, чтобы проявить там свое благочестие.
Мари Сен-Клер приняла раз навсегда за правило по воскресеньям быть благочестивой.
Стоило посмотреть на нее, такую стройную, нарядную, воздушную и гибкую, окутанную, словно туманом, прозрачной паутиной своей кружевной накидки! Какое очаровательное создание! Ее мысли были, наверно, столь же прекрасны, как и она сама.
Мисс Офелия, стоявшая рядом с ней на крыльце, казалась полной противоположностью своей обворожительной родственницы. Она была костлява, угловата и казалась нескладной. Но она тоже была окружена своей собственной атмосферой, которая ощущалась так же ясно, как и прелесть ее соседки.
– Где Ева? – спросила Мари.
– Она задержалась на лестнице. Ей нужно было что-то сказать Мэмми.
Что же Еве понадобилось сказать Мэмми?
Послушайте ее, читатель, и вы поймете многое, чего не дано было понять миссис Сен-Клер.
– Мэмми, дорогая моя, я знаю, что у тебя болит голова, – торопливо говорила девочка.
– Как вы добры, мисс Ева. Последнее время у меня всегда болит голова… Но это пустяки.
– Ты сейчас прогуляешься, и тебе станет легче. – И Ева обхватила ее шею руками. – Вот, Мэмми, возьми мой флакончик с нюхательной солью!
– Да что вы, этот красивый золотой флакончик?!
О господи! Нет, мисс, я не смею взять его!
– Но почему?
Тебе он нужен, а мне нисколько.
Мама всегда употребляет такой флакон, когда у нее болит голова.
Возьми его, тебе будет легче! Возьми, пожалуйста, чтобы доставить мне удовольствие!
– Как она говорит, золотко мое! – прошептала Мэмми, в то время как Ева засовывала ей за пазуху флакончик. Затем девочка расцеловала служанку и со всех ног бросилась вниз по лестнице.
– Кто тебя так задержал? – резко спросила мать.
– У Мэмми болит голова, я отдала ей мой флакончик, чтобы она взяла его с собой в церковь, – проговорила Ева.
– Как, золотой флакон? Ты отдала его Мэмми? – воскликнула Мари, топнув ногой. – Когда ты наконец научишься прилично вести себя!
Вернись немедленно и возьми его назад.
Девочка, опустив глаза и жалобно скривив губы, направилась к лестнице.
– Не надо, Мари, – сказал подошедший к ней Сен-Клер. – Предоставьте ребенку свободу, пусть делает как хочет.
– Ах, Огюстэн, как же она станет жить, когда вырастет!
– Один бог знает, но путь в рай она найдет, вероятно, легче, чем мы с вами, дорогая!
– Ну как, кузен, вы готовы ехать в церковь? – спросила Офелия, всем корпусом поворачиваясь к Сен-Клеру.
– Я не поеду.
– Я всегда желала, чтобы Огюстэн посещал церковь, – сказала Мари, – но в нем нет ни искорки благочестия.
Это весьма печально и совершенно неприлично для человека из общества.
– Знаю, знаю, – с обычной своей иронической улыбкой произнес Сен-Клер, – вы, дамы из общества, ходите в церковь ради показного благочестия.
Уж если бы я и пошел, то скорее в храм, который посещает Мэмми. Там хоть не уснешь со скуки.
– Как, к этим воющим методистам?![17 - Методисты – религиозная секта, возникшая в XVIII в. в Англии. «Воющими» их называли за протяжное, заунывное пение псалмов во время богослужений.] Фи, какой ужас!
– Да, представьте себе, это мне больше по душе, чем мертвечина, царящая в ваших церквах, дорогая моя.
Требовать от мужей, чтобы они ходили туда, – право, жестоко!
Ева, тебе очень хочется ехать в церковь?
Останься лучше дома, мы с тобой поиграем.
– Но, папочка…
– Ведь там смертельно скучно.
– Немножечко скучно… я вот-вот готова уснуть, но я стараюсь не засыпать.
– Что же ты для этого делаешь?
– Ведь ты знаешь, папа, – почти шепотом произнесла девочка, – кузина Офелия говорит, что бог хочет, чтобы мы ходили в церковь. Бог, говорит она, нам все дает, так нужно что-то делать и для него, раз ему это нравится.
– Чистая ты моя душа, – с нежностью произнес Сен-Клер, целуя ее, – поезжай, раз тебе этого хочется. – И он посадил ее в карету. Когда карета скрылась из глаз, он сел в кресло, стоявшее на веранде, и, закурив сигару, развернул местную газету и погрузился в новости дня.
– Пойми, Ева, – поучала по дороге Мари свою маленькую дочь, – нужно, разумеется, быть доброй к слугам, но нельзя относиться к ним, как к людям нашего круга.
Если б Мэмми заболела, ты ведь не уложила бы ее в свою постель?