– Конечно, уложила бы, мама, – сказала Ева. – Мне было бы удобнее ухаживать за ней, и потом, моя постель мягче, чем ее.
Миссис Сен-Клер пришла у ужас.
– Что же делать, чтобы этот ребенок понял меня! – в отчаянии прошептала она.
– Ничто вам не поможет, – многозначительно произнесла мисс Офелия.
……………………………………
– Какова же была программа сегодняшнего богослужения? – спросил Сен-Клер за обедом.
– О, священник Г. произнес изумительную проповедь! Такую проповедь было бы полезно послушать и вам, Сен-Клер! – воскликнула Мари. – Он выразил все мои мысли… Все в точности… – Тема обширная!
Ему пришлось много говорить… – иронически протянул Сен-Клер.
– Я имею в виду мои взгляды на общественные отношения.
Проповедь была построена на следующем тексте из Священного Писания:
«Все прекрасно в свое время». Он доказывал, что все классы, все социальные различия созданы по воле божией. Он говорил, что вполне справедливо, чтобы существовали «высшие» и «низшие», что одни созданы для того, чтобы повелевать, другие – чтобы повиноваться. Он так удачно опровергал все возражения против существования рабства! Он неопровержимо доказал, что Библия явно на нашей стороне… Я так жалела, что вы его не слышали!
– Весьма благодарен.
Но то, что я прочел в газете, принесло мне такую же пользу, да вдобавок я выкурил при этом сигару… А в церкви это было бы невозможно.
– Но позвольте, – сказала мисс Офелия, – разве вы не разделяете его мнения?
– Кто, я?
Вам ведь известно, что я только бедный грешник… Религиозная сторона вопроса меня ничуть не трогает.
Если б речь зашла о рабстве, я ответил бы ясно и четко: мы стоим за существование рабства, мы обладаем правом иметь рабов и желаем сохранить его. Это соответствует нашим интересам. Вот и все. И это без громких слов и священных изречений. Думаю, что меня поймет каждый.
– В самом деле, Огюстэн, – сказала миссис Сен-Клер, – я начинаю думать, что для вас нет ничего святого… Просто невозможно вас слушать!
– Невозможно слушать! Этим все сказано.
Но почему, исходя из тех же священных цитат, не доказать, например, что прекрасно «в свое время» выпить лишнее, засиживаться до поздней ночи за картами и предаваться множеству таких же душеспасительных развлечений, наслаждаться которыми нам дозволяет провидение и которые среди молодежи имеют довольно широкое распространение. Я был бы в восторге услышать, что и это прекрасно «в свое время».
– Скажите же, в конце концов, – вдруг резко вмешалась Офелия, – вы за или против рабства?
– Вы все в вашей Новой Англии возмутительно логичны! – весело ответил Сен-Клер. – Если я отвечу на этот вопрос, вы поставите мне еще дюжину, один труднее другого… Я не хотел бы заходить слишком далеко.
Всю жизнь я занимаюсь тем, что бросаю камешки в стекла соседей и из предосторожности не вставляю стекол в свои окна.
– Вот, вот он какой! – с досадой сказала Мари. – Его никак не поймешь!
И все оттого, что он не признает религии.
– Религия… – произнес Сен-Клер тоном, который заставил обеих женщин поднять на него глаза. – Религия!
Разве то, что преподносят вам в церкви, – религия?
Это – скользкая и гибкая доктрина, приспосабливающаяся к капризам и требованиям эгоистического светского общества!
Религия – это нечто, делающее нас менее добросовестными, менее благородными, менее справедливыми и честными по отношению к нашим ближним, чем я был бы сам, следуя велениям моей греховной, легкомысленной, ищущей наслаждений природы!
– Значит, вы не верите, что Библия одобряет рабство? – спросила мисс Офелия.
– Библия была любимой книгой моей матери, – задумчиво произнес Сен-Клер. – Мне было бы больно думать, что она допускает рабство.
Я требую одного: нужно называть вещи своими именами.
Если кто-нибудь открыто заявляет, что рабство нам необходимо, что мы не можем без него существовать и обречены на обнищание, если от него откажемся, то это будет, по крайней мере, ясным объяснением, и всем будет понятно, почему мы за него держимся и сохраняем его. И хоть одна заслуга будет за этим заявлением: правдивость и искренность.
Но если какой-нибудь пастырь с торжественной физиономией, гнусаво цитируя Священное Писание, пытается доказать законность рабства, у меня создается о нем, должен признаться, довольно жалкое впечатление.
– Вы безжалостны… – томно протянула Мари.
– А теперь вообразите на минуту, что цена хлопка внезапно и навсегда падет и все рабовладение сразу же станет невыгодным. Не думаете ли вы, что и толкование Библии так же круто изменится? Как убедительно станут доказывать в церквах, что и разум и Библия против рабовладения!
– Пусть так, – произнесла Мари, небрежно откидываясь на подушки. – Я, во всяком случае, очень довольна, что родилась во времена рабства, и нахожу, что это отличная вещь. Я чувствую, что так и должно быть.
– А ты, моя крошка, – произнес Сен-Клер, обращаясь к Еве, которая с розой в руках вбежала в комнату, – какого ты мнения по этому поводу?
– По какому, папа?
– Что тебе больше по душе: жить так, как ты жила у дяди в Вермонте, или иметь дом, полный рабов, как здесь?
– О, у нас гораздо лучше! – сказала Ева.
– Почему? – спросил Сен-Клер с некоторым удивлением.
– Потому что у нас гораздо больше людей, которых можно любить! – ответила Ева, глядя на отца своими выразительными глазами.
– Ева верна себе. Вот один из ее обычных глупых ответов! – с досадой проговорила Мари.
– Разве это так глупо? – спросила девочка, забираясь на колени к отцу.
– Возможно, что и глупо… Но где же была моя девочка во время обеда?
– Я была у Тома и слушала, как он поет… Тетушка Дина принесла мне туда мой обед.
– Слушала пение Тома! Как вам это нравится?
– Да, он поет такие замечательные песни!
– Ну скажи, разве это лучше, чем опера?