– Это легко говорить людям, восседающим на мягких диванах и разъезжающим в каретах. Но попробовали бы они поменяться со мною местами. Тогда они, надо полагать, заговорили бы совсем по-другому.
Я желал бы быть мягкосердечным и добрым, но сердце мое горит, и я не могу примириться с судьбой. Ты поймешь меня, когда все узнаешь…
– Что? Что? Говори скорее!
– Недавно господин мой сказал, что был дураком, позволив мне жениться на стороне. Он, мол, ненавидит мистера Шельби и все его отродье за их гордость и за то, что они задирают перед ним нос. От тебя, по его словам, я научился бог весть что воображать о себе. Он сказал, что больше не позволит мне ходить к тебе, что я должен жениться и жить безвыходно в его поместье.
Прежде он говорил такие вещи, когда выходил из себя и ругался. Но вчера он объявил мне, что я должен жениться на Мине и поселиться с нею в хижине, не то он продаст меня на Юг.
– Но ведь нас с тобой венчал священник точно так же, как венчают белых, – сказала Элиза в недоумении.
– Да разве тебе не известно, что раб не имеет права жениться? – почти закричал Джордж. – В нашей стране это воспрещается законом. Я не имею права оставаться твоим мужем, если хозяин пожелает разлучить нас.
Потому я и говорил, что лучше бы нам никогда не встречаться! Лучше бы мне не родиться на свет! Нам обоим было бы легче. И для этого бедного ребенка тоже было бы лучше, если б он вовсе не рождался.
Кто знает, что ему еще предстоит в жизни…
– О, наш господин так добр!
– Да, конечно. Но он может умереть, и дитя может быть продано кому угодно.
Мы не смеем радоваться тому, что наш мальчик красив, умен, талантлив.
Говорю тебе, Элиза: за каждый дар, которым природа наградила твое дитя, меч пронзит твое сердце, – эти дары сделают ребенка слишком ценным товаром, и тебе не удастся сохранить его при себе.
Эти слова тяжело легли Элизе на сердце. Снова перед ее внутренним взором мелькнул образ работорговца. Она побледнела, и у нее захватило дыхание, словно ей нанесли смертельный удар.
Со страхом взглянула она на веранду, куда убежал мальчуган – его утомил чрезмерно серьезный разговор, и сейчас он с торжествующим видом скакал верхом на тросточке мистера Шельби.
Она подумала, не рассказать ли мужу о своих опасениях, но подавила это желание и промолчала.
«Нет, нет, бедному Джорджу и так слишком тяжело, – решила она. – Я ему ничего не скажу. Да ведь это, может быть, вовсе и не так. Миссис никогда нас не обманывает…»
– Будь здорова, Элиза, будь мужественной. Я ухожу, – произнес Джордж.
– Ты уходишь, Джордж?
Но куда?
– В Канаду[5 - Канада в то время была английской колонией в Северной Америке, где не существовало рабства. Невольник, попав в Канаду, переставал быть рабом.], – сказал он, высоко подняв голову. – А когда я окажусь там, я выкуплю тебя. Это единственная надежда, которая остается нам.
Я выкуплю тебя и мальчика. Хочу верить, что мне удастся выполнить это намерение.
– Господи!.. А если тебя поймают?
– Я не дамся им в руки, Элиза. Лучше смерть!
Я буду свободен или умру.
– Но ведь ты не решишься на самоубийство?
– Этого не понадобится.
Они сами убьют меня. Но живым они не продадут меня торговцам там, на низовье.
– Умоляю тебя, Джордж… Ради меня, берегись!
Не соверши непоправимого… Не покушайся ни на свою жизнь, ни на чужую.
Я понимаю… Искушение велико… Ты должен бежать… но будь осторожен и благоразумен…
– Хорошо, хорошо. Но выслушай меня, Элиза. Вот что я надумал.
Мой хозяин решил сегодня послать меня со счетом к мистеру Саймсу. Он живет еще на милю дальше этой усадьбы, так что я должен был пройти мимо вашего дома.
Хозяин, верно, так и предполагал, что я зайду к тебе, чтобы рассказать о своих делах.
Мысль о том, что все «отродье этих Шельби», как он выражается, будет огорчено его решением, доставляет ему величайшее наслаждение.
Я с самым покорным видом вернусь домой, сделав вид, что у нас с тобой все покончено.
Кое-что я уже подготовил; кроме того, есть люди, готовые мне помочь. Еще до конца будущей недели я окажусь в списке «исчезнувших»… Не забывай меня, Элиза!
– Прощай, Джордж!.. Прощай!.. Мысленно я буду всегда с тобой!..
– Прощай! – проговорил Джордж и, взяв Элизу за руку, глубоко заглянул ей в глаза.
Они стояли так молча. Затем прозвучали последние прощальные слова и вздохи… Хлынули горькие слезы. Так расстаются люди, у которых надежда на возможную встречу висит на волоске, тонком, как паутина.
Глава IV
Вечер в хижине дяди Тома
Хижина дяди Тома была маленьким бревенчатым строением, почти вплотную прилегавшим к «дому», как негры обычно называют жилище хозяина.
Перед хижиной раскинулся участок земли, где тщательно выращивались клубника, малина и множество разных ягод и овощей.
Летом весь фасад хижины утопал в зелени и алых цветах буйно разросшегося индийского жасмина и распространенных в этих краях месячных розах, которые так густо переплелись, что почти полностью скрывали необструганные балки строения.
Здесь же в скромном уголке имели право в полной красе расцветать и хризантемы, петунии и разные другие цветущие растения – радость и гордость тетушки Хлои.
Но войдем в комнату.
Ужин в господском доме уже кончился, и тетушка Хлоя, которая в качестве главной поварихи наблюдала за приготовлением и подачей к столу кушаний, предоставив теперь уборку и мытье посуды низшим «кухонным чинам», вернулась к себе домой, чтобы приготовить ужин своему «старику». Это именно ее вы и видите у очага, где она с заботливым вниманием следит за чем-то шипящим на сковороде и время от времени торжественно приподымает крышку формы для печенья, откуда подымается не оставляющий никаких сомнений сладостный аромат чего-то вкусного.
У нее круглое черное лоснящееся лицо, такое гладкое, что можно предположить, будто оно смазано белком, как приготовляемые ею к чаю булочки.
Оттеняемое туго накрахмаленной пестрой головной повязкой, оно излучает довольство, веселье и – мы никак не можем этого скрыть – известную долю самоуверенности, вполне обоснованной у лучшей поварихи во всей округе – ибо таковой повсюду слывет тетушка Хлоя.