Я уже собрался с духом, – произнес он, и лицо его стало вдруг задумчивым и серьезным. – По вопросу о рабовладении двух мнений быть не может.
Плантаторы, использующие труд рабов и богатеющие на нем, священники, желающие угодить плантаторам, политические деятели, желающие управлять, – все они напрягают силы ума своего и красноречия, чтобы извратить понятие о морали и обмануть весь свет. Но хоть они и ссылаются при этом на природу, на Евангелие и на самого господа бога, все же ни свет, ни они сами не верят их теориям.
Рабовладение создано дьяволом и, по-моему, может служить лучшим доказательством его существования.
Мисс Офелия, опустив вязанье, пораженная, подняла глаза на Сен-Клера, который, наслаждаясь ее удивлением, продолжал:
– Вы удивлены? Но выслушайте меня до конца. Тот, кто не желает закрывать глаза, должен отдать себе отчет, в чем, собственно, заключается это проклятое богом и людьми рабство. Смысл его прост: так как мой темнокожий брат невежественен и слаб, а я образован и силен, я вправе ограбить его, забрать все, что у него есть, и давать ему только то, что нахожу нужным!
Все, что мне трудно или неприятно делать, я могу заставить сделать негра.
Я не люблю работать – пусть работает негр!
Меня палит солнце – пусть на солнце пребывает негр!
Негр будет зарабатывать деньги, а я буду их тратить.
Негр будет тонуть в болоте, чтобы я мог пройти посуху, негр будет действовать по моей воле, а не по своей, и так изо дня в день в течение всей своей жизни… Вот что такое рабство.
Сен-Клер вскочил и, как всегда в минуты волнения, зашагал взад и вперед по комнате.
– Уверяю вас, если бы вся наша земля провалилась и вместе с нею навеки была бы погребена вся эта несправедливость и гнусность, я согласился бы провалиться вместе с нею.
Когда мне во время моих поездок по стране случалось видеть отъявленных мерзавцев, имевших на основании закона ничем не ограниченную власть над мужчинами, женщинами и детьми, купленными ими нередко на деньги, добытые за игорным столом или другим нечестным путем, – я сотни раз готов был проклясть мою родину!
– А я думала, – задумчиво произнесла Офелия, – что все вы здесь считаете такое положение с рабами справедливым и соответствующим Святому Писанию…
– Нет, так далеко мы еще не зашли!
Даже мой брат Альфред, который ведет себя как самый отчаянный деспот, не защищается такими аргументами. Нет, он гордо и непоколебимо основывается на старом принципе – праве сильного. Он утверждает, и в этом он прав, что американские плантаторы творят точно то же самое, что аристократы и финансисты в Англии. Для плантатора рабы то же, что для тех – низшие классы. Другими словами, он подчиняет своей власти их разум и плоть и заставляет их служить благополучию хозяина.
И оправдывает он такие методы с помощью довольно своеобразных аргументов: он утверждает, что высшей цивилизации нельзя достигнуть, не прибегая к порабощению масс.
Будет ли это называться рабством или нет – безразлично, но необходимо, чтобы существовал низший класс, вынужденный выполнять физическую работу и довольствоваться животной жизнью во имя того, чтобы высший класс имел силы и досуг для приобретения богатства и развития своего ума и знаний. Так рассуждает мой брат.
– Но ведь нельзя же английские условия сравнивать со здешними! – воскликнула мисс Офелия. – Ведь рабочего там не покупают, не продают, не разлучают с семьей, не наказывают кнутом!
– Он так же зависит от воли того, на кого он работает, – ответил Сен-Клер. – Рабовладелец может засечь до смерти непокорного раба. Капиталист, если пожелает, уморит его голодом.
Что же касается семейных уз, то еще вопрос, что? страшнее: видеть, как продают твоих детей, или видеть, как они дома погибают от голода.
– Но нельзя же оправдывать рабство тем, что бывают еще худшие условия! – возмутилась Офелия. – Да я вовсе и не собираюсь оправдывать его. Более того, я убежден, что рабство – это самое чудовищное и наглое издевательство над правами человека. Здесь человека покупают, как лошадь: открывают ему рот, осматривают зубы, проверяют подвижность суставов. У нас есть торговцы, специалисты по выращиванию рабов, ростовщики, маклеры, наживающиеся на продаже людей. Да, все это делает насилие более заметным в глазах цивилизованного мира… хотя, по существу, большой разницы между тем, что происходит в Америке и в Англии, нет: и там и тут эксплуатация одного класса другим.
– Мне никогда не приходило в голову взглянуть на это с такой точки зрения.
– Я путешествовал по Англии, много интересного и поучительного узнал о положении низших классов в этой стране и полагаю, что мой дорогой братец не так уж не прав, когда он утверждает, что положение его рабов ничем не хуже, чем положение большей части английских рабочих.
Сен-Клер умолк и задумался.
– Был такой период в моей жизни, – снова заговорил он, – когда я был полон надежд и планов.
Я носился с мыслью стать освободителем негров, смыть с моей родины это позорное пятно.
Всех молодых людей, думаю, охватывает такая лихорадка… хотя бы один раз в жизни.
– Но тогда… почему же вы этого не сделали?
– Условия сложились не так, как я ожидал… Одним словом, по той или иной причине, но я не сделался, как мечтал, освободителем человечества, а уподобился дощечке, плывущей по воле волн… Брат нападает на меня при каждой встрече, и, пожалуй, прав. Его жизнь логически вытекает из его принципов, тогда как моя расходится с моими принципами.
– Но, дорогой Огюстэн, как можете вы мириться с этим?
– Мириться?
Нет, кузина, я ненавижу эту жизнь!
Земля рыдает под игом рабства, оно убийственно не только для раба, оно убийственно воздействует и на хозяина.
Простым глазом видно, что целый класс угнетенных, приниженных, развращенных нами людей, живущих бок о бок с нами, представляет собой такое же тяжкое зло для владельца, как и для самого раба.
Английские капиталисты менее остро ощущают это, так как они не так тесно соприкасаются с теми, кого угнетают.
Но здесь эти люди часто находятся под одной с нами крышей. Они соприкасаются с нашими детьми, нередко оказывают на них бо?льшее влияние, чем мы сами.
А между тем наши законы самым решительным образом препятствуют малейшим попыткам дать этим людям хотя бы самые элементарные знания. И правильно! Дайте образование хоть одному поколению негров, и мы, рабовладельцы, будем разорены дотла: если мы не дадим им свободы, они сами возьмут ее.
– Чем же, по-вашему, все это кончится, Огюстэн?
– Не знаю.
Но одно можно сказать с уверенностью: во всем мире массы объяты глухим возмущением и гневом. Я чувствую, что завтра… или, может быть, несколько позже, разразится страшная гроза.
Одинаковые события готовятся и здесь, у нас, и в Англии, и в Европе.
Моя мать часто говорила, что придет день правды и всеобщего счастья.
Но кому дано будет дожить до этого дня?
– Огюстэн, бывают минуты, когда мне кажется, что вы вовсе не такой, каким стараетесь казаться, – произнесла Офелия, с волнением глядя на своего кузена.
– Благодарю вас, дорогая, за хорошее мнение обо мне. Мне не чужды взлеты и падения. Теоретически я готов коснуться недосягаемых высот, а на практике я пресмыкаюсь в пыли… Но звонят к чаю, идемте, кузина. Надеюсь, вы больше не станете утверждать, что я ни разу в жизни не разговаривал серьезно.
За столом кто-то упомянул о смерти Прю.
– Я уверена, кузина, – произнесла миссис Сен-Клер, – что вы всех нас теперь будете считать варварами.
– Не знаю, – ответила Офелия, – но эта история, во всяком случае, – проявление подлинного варварства.
– Попадаются негры, – заметила Мари, – с которыми совершенно немыслимо справиться.