– Да нет, серьезно, сделай опыт: дай твоим неграм образование. Предоставь им возможность подняться! И пренебрежительная улыбка скользнула по губам Альфреда.
– Дать им возможность подняться, когда они раздавлены гнетом социальной несправедливости! С таким же успехом можно бы взвалить на их плечи Этну и предложить им встать и пойти!
Человеку в одиночку не под силу бороться с обществом, когда оно против него.
Чтобы образование и воспитание дало настоящие результаты, оно должно быть делом государства или, во всяком случае, нужно, чтобы государство не ставило этому препятствий.
– Тебе бросать кости! – сказал Альфред. Братья погрузились в игру, пока топот приближающихся к дому лошадей не отвлек их от этого занятия.
– Вот и дети возвращаются, – произнес Огюстэн. – Погляди, брат, видел ли ты что-нибудь прекраснее?
Двое подростков были действительно очаровательны.
Энрик, с черными до блеска кудрями, сверкающим взором и радостной улыбкой, склонялся к своей прелестной кузине.
Ева была в синей амазонке, того же цвета шапочка оттеняла ее золотистые волосы.
Яркий румянец, загоревшийся на ее щеках от быстрой езды, еще больше подчеркивал прозрачную белизну ее кожи.
– Какая красавица, клянусь богом! – воскликнул Альфред. – Не одно сердце доведет она до отчаяния в своей жизни!
– До отчаяния… – повторил Сен-Клер голосом, в котором прозвучала неожиданная боль. – Один бог знает, как я этого страшусь… И он сбежал вниз, чтобы принять дочь в свои объятия, когда она соскакивала с лошади.
– Ева, родная, ты не утомилась? – спросил он, крепко прижимая ее к своей груди.
– Нет, папа! – ответила девочка. Но Сен-Клер чувствовал, как тяжело и порывисто она дышит, и тревога все больше и больше закрадывалась в его душу.
– Зачем ты ездишь так быстро, детка? – произнес он с укором. – Ведь ты знаешь, что тебе это вредно!
– Так весело было скакать, папочка! Мне так нравится.
Сен-Клер на руках отнес ее на кушетку. – Энрик, – сказал он, поудобнее укладывая ее, – ты должен беречь Еву, ей нельзя так быстро ездить…
– Следующий раз я буду это помнить, – виновато ответил Энрик, усаживаясь подле кушетки.
Еве стало лучше.
Оба брата снова уселись за игру, предоставив детей самим себе.
– Знаешь, Ева, – сказал Энрик, – мне очень грустно, что папа пробудет здесь всего два дня. Теперь так долго не придется увидеться с тобой!
Если б я остался здесь, я постарался бы быть добрым, не бить больше Додо.
Мне не хочется причинять ему боль, но я такой вспыльчивый… Поверь, я вовсе не так уж скверно обращаюсь с ним… иногда даю ему деньги на леденцы и одеваю его хорошо, ты ведь видела?
В общем, он даже счастлив.
– А был бы ты, Энрик, счастлив, если б около тебя не было никого, кто бы любил тебя?
– Я? Нет, конечно.
– Но ведь ты отнял Додо от тех, кто его любил, и теперь он не видит ни любви, ни ласки… А этого ты ничем не можешь ему возместить! – Да, в самом деле, не могу… Не могу же я любить его? Да и никто не может!
– Почему не можешь?
– Любить Додо?
Я просто не понимаю тебя, Ева!
Он мне нравится… но любить! Да неужели ты любишь своих негров?
– Конечно, люблю.
– Какая чепуха!
Ева ничего не ответила, но ее устремленные вдаль глаза налились слезами.
– Ну, тогда, – проговорила она, – люби Додо ради меня, Энрик. И будь добр к нему.
– Ради тебя я готов полюбить хоть весь свет! – воскликнул мальчик. – Ведь ты самое чудесное создание, какое я видел в своей жизни!
– Меня очень радует твое обещание, Энрик, – сказала Ева, повеселев. – Надеюсь, ты сдержишь его.
Обеденный колокол прервал их разговор.
Глава XXIV
Зловещие предзнаменования
Через два дня после описанных событий Альфред и Огюстэн расстались. Ева, возбужденная присутствием двоюродного брата, увлекалась играми и верховой ездой больше, чем позволяли ее силы. После отъезда Энрика она стала быстро слабеть.
Сен-Клер решился наконец посоветоваться с врачом. До сих пор он все время воздерживался от этого. Позвать врача – не значило ли это стать перед лицом страшной истины?
Но так как Еве стало настолько плохо, что ей пришлось два дня пролежать в постели, врач все же был приглашен.
Мари Сен-Клер не замечала до сих пор, как быстро тают силы ее ребенка. В этот период она была целиком поглощена изучением двух новых болезней, которыми, по своему убеждению, была поражена.
Мари представить себе не могла, чтобы кто-нибудь мог страдать так, как она.
Когда дело касалось других, она утверждала, что это просто лень или отсутствие воли. – Если бы они болели всеми болезнями, которые мучают меня, – твердила она, – они поняли бы, что это совсем другое дело!
Мисс Офелия не раз пыталась пробудить у матери опасения за здоровье дочери.
– Ничего у нее нет, – неизменно отвечала Мари. – Она бегает, играет…
– Да, но этот кашель…
– Кашель! Не говорите мне о кашле.