Скоро настанет день, когда мне придется всех вас покинуть… Ева вздохнула.
– Что с тобой, моя детка? – проговорил Сен-Клер с деланой веселостью. – Ты просто нервничаешь. Никогда не нужно поддаваться мрачным мыслям.
Погляди, какую статуэтку я тебе купил!
– Нет, папа, – сказала Ева, мягко отстраняя статуэтку. – Не надо обманывать себя. Мне не лучше, я это чувствую. Я скоро уйду… И я не нервничаю и не грущу… Если бы я не огорчалась за тебя, папочка, и за всех, кто меня любит, я была бы совсем счастлива.
Так надо, чтобы я ушла… далеко-далеко…
– Что с тобой, любимая моя? Кто так опечалил твое маленькое сердечко?
Ведь у тебя есть все, чтобы быть счастливой…
– Нет, так будет лучше… – твердила девочка. – Здесь многое меня огорчает и кажется ужасным. И все-таки мне жаль расстаться с вами… сердце мое разрывается…
– Так скажи же мне, дорогая моя, что тебя печалит?
– То, что творится уже давно… что творится каждый день… Пойми, папочка: наши рабы, вот они-то и печалят меня. Они все так добры ко мне… Мне хотелось бы, чтобы они были свободны. Скажи, разве невозможно отпустить их на волю?
– Но, маленькая моя, разве им у нас плохо?
– Конечно, нет, папа, но, если что-нибудь случится с тобой, что? будет с ними?
Таких людей, как ты, папочка, очень мало… Дядя Альфред не такой, как ты, и мама – тоже нет… Вспомни хозяев бедной Прю… О, какие ужасные вещи могут делать люди! – закончила она, содрогнувшись.
– Детка моя, ты чересчур впечатлительна.
Мне очень жаль, что тебе все это рассказывали!
– Вот, вот, папа!
Ты хочешь, чтобы я была счастлива… чтобы я даже не слышала ни о чем грустном, когда на свете есть такие несчастные, как Прю!
И я все думаю… думаю… Папа, скажи, разве никак невозможно отпустить на волю всех рабов?
– Это очень трудно сделать, детка.
Рабство – дурная вещь, и я осуждаю его. От всей души желаю я, чтобы на земле не осталось ни одного раба. Но как этого достичь – не знаю.
– Папа, ты такой приветливый, добрый, ты так хорошо говоришь… Разве ты не мог бы заходить к людям в их дома и попробовать убедить их, что рабов нужно освободить?
Когда я умру, вспоминай меня… и ради меня сделай это… Я бы сама сделала, если б могла.
– Умрешь? Ева!
О, не говори таких слов, девочка моя!
Ведь ты единственное, что есть у меня на свете!
– Ребенок бедной старой Прю тоже был для нее всем на свете… и она слышала, как он плачет, и не могла помочь ему.
Папа, эти несчастные создания любят своих детей так же сильно, как ты любишь меня.
О, сделай что-нибудь для них!
Вот хотя бы наша бедная Мэмми: она любит своих детей… Я видела, как она плакала и тосковала о них.
Том тоже любит своих детей, с которыми он разлучен. Ах, папа, папа, так ужасно все это знать!
– Успокойся, ангел мой, – произнес Сен-Клер, – я обещаю тебе сделать все, что ты хочешь.
– Тогда обещай мне, что Том будет освобожден, как только… – она не договорила, затем после некоторого колебания добавила: – Как только меня не станет…
– Да, да, дорогая, я исполню все, о чем ты просишь.
– Милый, милый… – прошептала она, прижимаясь горячей щекой к его щеке. – Как бы я хотела, чтобы мы ушли вместе…
Сен-Клер молча прижал ее к своей груди.
– Ты скоро придешь ко мне, – произнесла девочка спокойным, уверенным тоном.
– Да, я отправлюсь вслед за тобой, – прошептал Сен-Клер. – Я тебя не забуду.
Вечер между тем спустил вокруг них свой торжественный покров. Сен-Клер не мог говорить и только прижимал к себе это маленькое, хрупкое тельце.
Наступила ночь. Он отнес девочку в комнату и, когда она переоделась, снова взял ее на руки и держал так, пока она не уснула.
Глава XXV
Живой урок
Воскресный день клонился к вечеру.
На веранде, вытянувшись на бамбуковом шезлонге, Сен-Клер курил сигару.
Мари лежала в гостиной на диване, придвинутом к окну, выходившему на веранду. В руках у нее был нарядно переплетенный молитвенник.
Мари делала вид, что читает эту книжку, так как было воскресенье и она хотела лишний раз подчеркнуть свое благочестие.
Мисс Офелия, после долгих поисков нашедшая поблизости какую-то общину методистов, отправилась на молитвенное собрание в сопровождении Тома и Евы.
– А все-таки я настаиваю, Огюстэн, – сказала Мари после нескольких минут раздумья, – чтобы вы послали в город за моим врачом, доктором Позей. Я убеждена, что у меня болезнь сердца.
– Господи боже мой, дорогая моя, зачем вам этот врач!
Врач, который лечит Еву, очень знающий.
– При серьезном заболевании ему все же нельзя доверять. А моя болезнь очень серьезна, смею вас уверить.