Я думала об этом все последние ночи. Мне пришлось перенести столько тяжких испытаний!
– Вы все это сами выдумываете, Мари! Я не верю, что у вас болезнь сердца.
– О, я знала, что вы не поверите!
Я была к этому готова.
Вы волнуетесь, если у Евы насморк… но я… уж обо мне-то вы меньше всего беспокоитесь!
– Ну, хорошо, дорогая, если уж вам обязательно хочется иметь болезнь сердца, я готов всем и каждому подтвердить, что так оно и есть.
Только мне до сих пор об этом не было известно.
– Я очень желала бы, чтобы вам не пришлось когда-нибудь раскаиваться в своих насмешках! Но верите вы или не верите, заботы и хлопоты о дорогой моей дочери способствовали развитию болезни, зачатки которой существовали у меня и раньше.
Трудно было сказать, какими хлопотами Мари утруждала себя.
Так подумал Сен-Клер, вставая и направляясь в сад, как и подобало бессердечному супругу. Вскоре подъехала карета, из которой вышли мисс Офелия с Евой.
Следуя своей неизменной привычке, мисс Офелия прошла прямо к себе в комнату, чтобы снять шляпу и шаль. Ева взобралась на колени к отцу, спеша рассказать ему обо всем виденном.
Скоро, однако, их разговор был прерван шумом, доносившимся из комнаты мисс Офелии: она осыпала кого-то горькими упреками.
– Какое новое преступление совершила Топси? – проговорил Сен-Клер. – Весь шум из-за нее, готов пари держать.
Не прошло и минуты, как появилась мисс Офелия. Она была страшно возмущена и тащила за собой Топси.
– Иди, иди сюда! – твердила мисс Офелия. – Я все расскажу хозяину!
– Что случилось? В чем дело? – спросил Огюстэн.
– Дело в том, что я не позволю больше этой дрянной девчонке изводить меня!
Я больше не могу возиться с нею! Ни один человек не вынесет этого!
Представьте себе только: я заперла ее наверху в моей комнате и дала ей выучить наизусть псалом. А она что сделала? Поглядела, куда я прячу ключ, забралась в комод, вытащила оттуда шелк и ленты, приготовленные для отделки шляпы, и разрезала все на платье для куклы.
В жизни не видела ничего подобного!
– Я же вам говорила, кузина, – с томным видом произнесла Мари, – что эти существа можно воспитывать, только не скупясь на наказания.
Если бы вы мне позволили, – продолжала она, с упреком взглянув на своего мужа, – если б вы мне позволили действовать, как я нахожу нужным, я бы приказала выпороть эту тварь, да так, чтобы она на ногах не могла стоять.
– Не сомневаюсь, что именно так вы бы и поступили, – сказал Сен-Клер. – Пусть-ка при мне кто-нибудь упомянет о «нежной женской душе»!
Должен признаться, что чуть ли не все женщины, с которыми мне приходилось встречаться, были всегда готовы, если бы им только дать волю, избить до полусмерти раба, имевшего несчастье не угодить им!
– Все те же нелепые насмешки! – проговорила с обидой Мари. – Наша кузина – умная женщина, и она пришла к тому же заключению, что и я.
Мисс Офелия, как и любая хозяйка дома, способна была вспылить, заметив беспорядок, но слова Мари настолько не совпадали с ее взглядами, что она сразу остыла.
– Нет, я ни за что на свете не могла бы поступить с этим ребенком так жестоко, – сказала мисс Офелия. – Однако должна вам признаться, Огюстэн, что я попала в тупик: я учила ее как могла и умела; я до одури читала ей нотации, даже порола ее, наказывала разными способами. И ничего! Она сегодня такая же, какой была в первый день нашей встречи.
– Подойди-ка сюда, мартышка! – произнес Сен-Клер, подзывая к себе девочку.
Топси подошла. Ее лукавые круглые глаза блестели, выражая какую-то смесь страха и озорства.
– Почему ты так ведешь себя? – спросил Сен-Клер, которого эта необыкновенная рожица всегда забавляла.
– Это все от злости, как говорит мисс Фелия, – покаянным тоном промолвила Топси.
– Разве ты не понимаешь, как много мисс Офелия сделала для тебя?
Она говорит, что делала все, что только мыслимо!
– О мастер, конечно! Моя прежняя хозяйка тоже всегда так говорила.
Она только чуть побольнее порола меня, вырывала у меня волосы и била головой об дверь. Но это не помогало.
Мне кажется, если бы у меня выдрали даже все волосы по одному, все равно не помогло бы! Такая уж я скверная!
Да ведь мастер знает, что я негритянка, а мы уж все такие!
– Я не вижу никакого выхода и сдаюсь!.. – сказала мисс Офелия. – Я лучше отдам ее.
Ева сидела молча, прислушиваясь к разговору. Поднявшись, она знаком предложила Топси следовать за ней.
В конце галереи находилась маленькая комнатка со стеклянной дверью, служившая Сен-Клеру читальней. Туда и направились обе девочки.
– Я должен посмотреть, что надумала Ева, – сказал Сен-Клер и, стараясь неслышно ступать, подошел к стеклянной двери. Приподняв портьеру, он заглянул в комнату.
Затем, полуобернувшись и приложив палец к губам, он знаком подозвал мисс Офелию.
Обе девочки сидели на полу.
На лице Топси, как и обычно, было выражение лукавства и безразличия. Ева, сидевшая против нее, казалась сильно взволнованной. В глазах ее блестели слезы.
– Скажи, Топси, – проговорила она, – что заставляет тебя так вести себя?
Почему ты не хочешь попробовать стать доброй?
Разве ты никого не любишь?
– Мне некого любить! – ответила Топси. – Я люблю леденцы и больше ничего.
– Но ведь ты любишь своего отца и свою мать?
– Нет у меня ни отца, ни матери! – с досадой сказала Топси. – Я ведь вам уже говорила, мисс Ева.