– А мне все мало!
Топси, дай сюда цветы!
Топси, стоявшая, печально опустив голову, подошла к Еве и протянула ей цветы, взглянув на нее робким и застенчивым взглядом.
– Какой прелестный букет! – сказала Ева, перебирая ярко-красную герань и белые японские розы с блестящими, словно лакированными листьями. – Ты просто мастерица делать букеты.
Погляди, вон та ваза пустая… Я хотела бы, чтобы ты каждый день приносила и ставила в нее свежие цветы. Топси сразу повеселела.
– Новый каприз! – произнесла миссис Сен-Клер. – Зачем это тебе?
– Оставь, мама, неужели ты против того, чтобы Топси приносила мне цветы? Скажи, неужели против?
– Как хочешь, дорогая, как хочешь!
Топси! Ты слышала, что сказала мисс Ева? Исполни ее желание!
Топси поклонилась и, опустив глаза, медленно удалилась. Ева заметила, как по ее черной щеке скатилась слеза.
– Вот видишь, мама, я знала, что Топси хотела доставить мне удовольствие.
– Глупости! Она стремится делать одни только гадости.
Она знает, что нельзя трогать цветы, и нарочно трогает. Вот и все!
Но если тебе это нравится – пусть! Ева, утомленная, снова легла на кушетку.
– Мама, – проговорила она после некоторого молчания, – мне хотелось бы обрезать мои волосы.
– Зачем?
– Я хочу подарить их на память моим друзьям… пока я могу это сделать сама.
Пожалуйста, попроси кузину обрезать их.
Мари позвала мисс Офелию.
Когда она вошла, девочка, встряхнув свои длинные темно-золотистые косы так, что они рассыпались у нее по плечам, весело сказала:
– Подойдите сюда, кузина, и остригите овечку!
– Что это такое? – воскликнул Сен-Клер, неожиданно входя в комнату.
– Папа, я попросила кузину отрезать часть моих волос. Их слишком много у меня, и от их тяжести болит голова.
Потом, мне хочется несколько прядок подарить…
– Только осторожно, кузина! – взмолился Сен-Клер. – Срезайте сзади, там не так будет заметно.
Локоны Евы – моя гордость!
– О папочка! – с грустью сказала девочка.
Затем она движением руки подозвала отца. Сен-Клер сел возле нее.
– Папа, – сказала она, – я слабею с каждым днем. Я знаю, что меня скоро не станет… Мне хотелось бы поговорить с тобой… откладывать дальше нельзя.
Поговорим сейчас?
– Хорошо, дорогая моя, – прошептал Сен-Клер, одной рукой закрывая глаза, а другой сжимая руку дочери.
– Я хочу, чтобы сюда собрались все наши домашние.
Я должна кое-что сказать им…
– Хорошо, – глухо произнес Сен-Клер.
Мисс Офелия созвала слуг, и скоро все собрались в комнате Евы.
Ева лежала, откинувшись на подушки. Распустившиеся волосы рассыпались по ее плечам. Лихорадочный румянец резко выделялся на прозрачно-бледном лице. Большие грустные глаза задумчиво остановились на каждом из присутствующих.
В комнате царило глубокое молчание.
Все казались опечаленными тяжелым предчувствием.
Женщины закрывали лица передниками.
– Я просила вас прийти, друзья мои, – заговорила Ева, приподнимаясь, – потому что я всех вас люблю и мне хочется кое-что сказать вам на прощание…
Ее прервали вздохи, плач и жалобные причитания, раздавшиеся со всех сторон.
Она немного помолчала и затем продолжала с такой торжественной серьезностью, которая заставила всех замолкнуть:
– Я знаю, что вы меня тоже любите…
– О да, да! Все!
Дорогая, маленькая мисс! – почти разом сорвалось со всех уст.
– Я знаю это, чувствую всем сердцем, – продолжала девочка. – Все вы до единого были добры ко мне. И мне хочется кое-что подарить вам, что заставит вас вспомнить обо мне. Каждому из вас я дам по одному своему локону…
Невозможно описать эту сцену: плача и рыдая, слуги окружили Еву, получая из ее рук последний знак любви.
Мисс Офелия, опасавшаяся слишком сильного впечатления, которое эта сцена должна была произвести на больную, постепенно одного за другим выпроваживала всех слуг.
Остались только Том и Мэмми.
– Дядя Том, – сказала Ева, – вот этот самый красивый локон я оставила для тебя… А ты, милая, добрая, ласковая моя Мэмми, – произнесла она, в порыве нежности обхватив шею негритянки, – я знаю, тебе будет трудно расстаться со мной…