– Встань, ну, встань, детка, – мягко говорила Офелия.
– Я ведь никогда больше не увижу ее! – рыдая, твердила Топси. – Не увижу ее!
На мгновение в комнате все утихло.
– Она сказала, что любит меня, – снова заговорила Топси сквозь слезы. – Да, она меня любила… Да, да! А теперь у меня никого, никого не осталось! Никого!..
– Пожалуй, она права, – сказал Сен-Клер. – Но постарайтесь как-нибудь успокоить это несчастное маленькое создание, – добавил он, повернувшись к мисс Офелии.
Мисс Офелия ласково, но твердо подняла Топси с пола и выпроводила из комнаты. При этом она и сама не в силах была удержаться от слез.
– Топси, бедная девочка, – говорила она ласково. – Не горюй… Я ведь тоже люблю тебя, хотя я и не такая добрая, как наша дорогая маленькая Ева… Я помогу тебе стать хорошей, славной девушкой…
Голос мисс Офелии выражал больше, чем слова. А еще выразительнее были честные и искренние слезы, катившиеся по ее лицу.
– О моя маленькая Ева, – шептал Сен-Клер, – как много добра сделала ты за свою короткую жизнь! А я… какой пустой и бесплодной была моя жизнь…
После похорон Евы семья Сен-Клеров переехала в город. Истерзанная душа Огюстэна требовала перемены обстановки, способной изменить и ход его мыслей.
Он покинул поэтому и дом, и сад, и маленькую могилку и, вернувшись в Новый Орлеан, с головой окунулся в жизнь большого города. Он пытался заполнить пустоту в своей душе. Люди, встречавшие его на улице или в кафе, о постигшей его утрате узнавали только по креповой повязке на его шляпе. Он казался спокойным, улыбался, разговаривал, просматривал газеты, спорил о политике, проявлял интерес к коммерческим делам. Кто мог подозревать, что за этой беззаботной внешностью скрывается сердце, как могила полное печали и мрака…
– Сен-Клер очень странный человек, – жалобно говорила Мари, обращаясь к мисс Офелии. – Право же, мне всегда казалось, что уж если ему что-нибудь и дорого на свете, так это наша маленькая Ева! Но я вижу, что и ее он с легкостью забыл… Я не могу добиться, чтобы он поговорил со мной о ней.
– Где вода спокойна, там и глубока, говорят у нас, – медленно произнесла Офелия.
– Эта пословица в данном случае неприменима, – возразила Мари обиженно. – Когда у человека есть сердце – это бывает видно, этого не скроешь… Как тяжко обладать чувствительным сердцем!
Лучше бы уж я была такой, как Сен-Клер… моя чувствительность убивает меня!
– Взгляните на мистера Сен-Клера, мэ-эм, – сказала как-то Мэмми. – Он так исхудал, что превратился в тень.
Он ничего не ест.
Я знаю, что он не забывает мисс Еву. Ах, никто, никто не забудет ее, дорогую нашу крошку! – И Мэмми заплакала.
Глава XXVIII
Сомкнулись волны…
Неделя за неделей проходили в доме Сен-Клера. Волны жизни, сомкнувшись на том месте, где скрылась маленькая ладья, продолжали свое обычное течение.
О, эти мелочи повседневной жизни: холодные, жесткие, властные, неумолимые, – как безжалостно топчут они драгоценнейшие чувства нашего сердца!
Приходится есть, пить, приходится спать, приходится даже просыпаться! Нужно покупать, продавать, спрашивать, отвечать на вопросы.
Надежды Сен-Клера, все его интересы до сих пор незаметно для него самого вертелись вокруг дочки.
Ради Евы он украшал свой дом, заботился о своем поместье, о денежных делах. Время свое он распределял так, как было лучше для девочки. Все мысли его были полны Евой, все делалось только для нее. Евы не стало, и сразу теряли смысл и действия его и намерения.
Но какая-то невидимая, неуловимая связь продолжала существовать между ним и любимым ребенком.
Часто в минуты отчаяния ему казалось, что он слышит детский голос, зовущий его к добру и правде. Он словно видел маленькую ручку, указывающую ему путь в жизни.
Сен-Клер стал другим человеком.
У него появились иные взгляды на взаимоотношения с рабами. Он стал ощущать недовольство своим прошлым и настоящим. Сразу же по возвращении в Новый Орлеан он предпринял кое-какие шаги к освобождению Тома, привязанность к которому росла в его сердце с каждым днем.
Ничто в этом мире не напоминало ему так ярко дорогого образа его девочки, как ее старый чернокожий друг. Ему хотелось, чтобы Том постоянно находился около него, и Том всюду сопровождал своего хозяина.
– Итак, друг, – сказал ему однажды Сен-Клер, – я собираюсь сделать тебя свободным человеком. Складывай свои пожитки и готовься к возвращению в Кентукки.
Радость, как молния, сверкнула в глазах Тома. Сен-Клера почти обидело, что Том с такой легкостью готов был расстаться с ним.
– Мне кажется, Том, – произнес он сухо, – что тебе здесь было не так уж плохо… Не понимаю, почему тебя так обрадовала возможность уехать.
– О нет, мастер, – воскликнул Том, – дело вовсе не в этом! Меня радует, что я буду свободным человеком.
– Скажи по совести, Том, не кажется ли тебе, что сейчас ты живешь лучше, чем если бы был свободен?
– Конечно, нет, мастер, – ответил с неожиданной твердостью Том. – Конечно, нет!
– На свой заработок ты никогда бы не мог так питаться и быть одетым так, как ты одет и как питаешься у меня, – сказал Сен-Клер.
– Я это отлично знаю, – согласился Том, – мастер был очень добр ко мне, слишком добр… Но я предпочел бы иметь самый бедный дом, самую плохую одежду, лишь бы знать, что это мое, а не хозяйское. Разве это не естественно, мастер?
– Думаю, что ты прав, Том. И ты скоро уедешь… это будет приблизительно через месяц.
Хотя… может быть, тебе и не следовало бы этого делать, кто знает…
– Я не уеду, – сказал Том, – пока я могу быть полезен мастеру, пока мастера грызет тоска…
– Пока меня грызет тоска… – задумчиво, глядя в окно, повторил Сен-Клер. – Ты в самом деле думаешь остаться со мной так долго? Ах, добрый мой Том, – продолжал он, положив руку на его плечо, – славный ты человек… Нет, я не стану так долго задерживать тебя.
Поезжай к своей жене и детям…
Разговор был прерван приездом гостей.
Мари Сен-Клер переживала смерть Евы настолько глубоко, насколько вообще была способна что бы то ни было переживать. А так как ей свойственно было делать несчастными всех окружающих, когда несчастье поражало ее, то рабы ее сейчас имели достаточное основание горевать и оплакивать свою маленькую хозяйку, мягкое обхождение и великодушное заступничество которой не раз ограждали их от деспотизма ее матери.
Мисс Офелия тоже по-своему болезненно ощущала потерю Евы. Но в ее честном и добром сердце горе приносило другие плоды: она стала покладистее и мягче. Так же ревностно относилась она к своим обязанностям, к любому делу, за которое бралась, но стала как-то спокойнее, сдержаннее.
Офелия уделяла теперь большое внимание воспитанию Топси. Она уже не вздрагивала от отвращения при прикосновении к девочке, и ей не нужно было скрывать неприязнь, которую она уже не испытывала. Топси также изменилась к лучшему.
– Мне кажется, вам в самом деле удастся сделать из Топси человека, – сказал однажды Сен-Клер. – Не покидайте ее, Офелия…
– Девочка делает успехи, – согласилась мисс Офелия. – Но, Огюстэн, – добавила она, касаясь руки Сен-Клера, – я хочу спросить вас об одной вещи… Кому принадлежит Топси – вам или мне?
– Что за вопрос! Я подарил ее вам.