Лучше уж меня убили бы на месте!
Мисс Офелия сидела, в нерешительности держа бумажку в руках.
– Видите, мисс Фили, – продолжала между тем Роза срывающимся голосом, – я не кнута боюсь… если бы секли меня вы или миссис Мари… Но ведь пороть меня будет мужчина, да еще такой ужасный! О мисс Фили, стыд, стыд-то какой!
Мисс Офелии и до этого было известно, что существовал общепринятый обычай посылать женщин и даже молодых девушек в специальные заведения, где их пороли мужчины, достаточно подлые и гнусные, чтобы заниматься таким ремеслом.
Поэтому, когда к ней прибежала Роза, в душе мисс Офелии вспыхнуло чувство оскорбленной женской чести.
Но, как всегда, осторожная и умеющая владеть собой, она сдержалась.
– Побудь здесь, дитя мое, – сказала она внешне спокойно, скомкав в руке бумажку, – я попробую поговорить с твоей госпожой.
– Позор! Возмутительно, чудовищно! – шептала она, направляясь в комнату Мари.
Она застала Мари сидящей в глубоком кресле. Мэмми расчесывала ей волосы, Джэн растирала ноги.
– Как вы чувствуете себя сегодня? – спросила мисс Офелия.
Глубокий вздох, глаза полузакрылись – таков был первый ответ Мари.
– О, я и сама не знаю, кузина, – томно произнесла она спустя несколько мгновений. – Не хуже, чем мне вообще дано себя чувствовать… – И она вытерла глаза батистовым платочком с черной каймой в палец шириной.
– Я зашла к вам, – начала мисс Офелия с тем легким и сухим покашливанием, которое нередко служит предисловием к затруднительному разговору, – я зашла к вам поговорить об этой несчастной Розе…
Глаза Мари широко раскрылись, кровь залила ее бледные щеки, и она резким тоном произнесла:
– Не понимаю! В чем дело?
– Она раскаивается в своем проступке.
– Неужели?
Она еще не так будет раскаиваться! Слишком долго я терпела наглость этой твари.
– Но не можете ли вы наказать ее как-нибудь по-другому? Не так позорно?
– Наоборот! Чем позорнее, тем лучше! Этого-то я и хочу.
Всю жизнь она кичилась тем, какая она хрупкая, нежная, гордилась своей смазливой физиономией и господскими манерами. Она, в конце концов, совершенно забыла, кто она такая. Я дам ей такой урок, который сразу сломит ее гордость!
– Но, кузина, если вы уничтожите у молодой девушки чувство стыдливости, вы тем самым развратите ее…
– Стыдливость? – воскликнула Мари, презрительно засмеявшись. – Подходящее слово, нечего сказать, для такой твари!
Я заставлю ее понять, что она, несмотря на все свои ужимки, ничем не лучше любой потаскушки, которая в лохмотьях шатается по улицам… Не посмеет она больше задирать передо мной нос!
– Я уверена, что потом вы пожалеете об этой жестокости, – все еще сдерживаясь, проговорила мисс Офелия.
– Хотела бы я знать, в чем здесь жестокость! – воскликнула Мари. – Я приказала нанести ей всего пятнадцать ударов и добавила, чтобы ее били не слишком сильно.
Какая же тут жестокость?
– Вы не видите здесь жестокости?
Так будьте уверены: любая молодая девушка предпочтет смерть такому наказанию.
– Возможно, но только девушка, обладающая вашей чувствительностью. Эти твари к таким вещам привыкли. Нет другого способа справиться с ними.
Дайте им только волю, и они так зазнаются, что с ними не будет никакого сладу. Это и случилось с моими рабами.
Но теперь я уже начинаю с ними справляться по-своему, и пусть они знают, что им грозит порка, если они не изменят своего поведения. Мари угрожающим взглядом обвела комнату.
Джэн вздрогнула, склонив голову, словно понимая, что эта угроза относится и к ней.
Мисс Офелия стояла с таким видом, будто проглотила какую-то смесь, готовую вот-вот взорваться.
Казалось, она не выдержит, но, понимая всю бесцельность спора с Мари, она постаралась овладеть собой и молча вышла из комнаты.
Как ни тяжело это было, но мисс Офелии предстояло сообщить Розе, что ничего не удалось сделать для облегчения ее участи. Не прошло и минуты, как вошел слуга и заявил, что хозяйка приказала немедленно отвести Розу в помещение для порки, и ее потащили туда, невзирая на слезы и сопротивление.
Несколько дней спустя Том, задумавшись, стоял на веранде. К нему подошел Адольф, который со дня смерти своего хозяина находился в страшно подавленном состоянии.
Адольф хорошо знал, что хозяйка терпеть его не может, но при жизни хозяина он не обращал на это внимания.
Зато теперь он трепетал от страха, не зная, что его ожидает.
Мари уже несколько раз совещалась со своим поверенным. Посоветовавшись еще с братом своего мужа, она решила продать дом и всех рабов, оставив только тех, кто принадлежал ей лично: их она предполагала увезти с собой на плантацию своего отца.
– Знаешь ли ты, Том, – сказал Адольф, – что всех нас собираются продать?
– Кто тебе сказал?
– Я спрятался за портьерой, когда хозяйка беседовала со своим поверенным.
Через несколько дней нас всех отправят на аукцион.
– Да исполнится воля всевышнего, – сказал Том, скрестив на груди руки и глубоко вздохнув.
– Никогда уж нам не найти такого хозяина! – робко проговорил Адольф. – Но уж лучше быть проданным, чем оставаться у нашей госпожи.
Том отвернулся, сердце его было полно тоской.
Надежда на свободу, смутная мечта о свидании с женой и детьми, картина встречи с ними возникали перед ним так, как моряку на идущем ко дну корабле мерещатся острый шпиль церкви и близкие сердцу крыши родной деревни.
Том крепче прижал руки к груди, стараясь подавить подступающие к горлу слезы и найти утешение в молитве; но чем настойчивее он заставлял себя повторять:
«Господи, да будет воля твоя!» – тем мучительнее становилось его отчаяние, тем сильнее он жаждал свободы.