Миссис Чедбенд — строгая, суровая на вид, молчаливая женщина.
Мистер Чедбенд ступает мягко и неуклюже, как медведь, обученный ходить на задних лапах.
Он не знает, куда девать руки, — кажется, будто они всегда мешают ему и он предпочел бы ползать, — голова у него покрыта обильным потом, и перед тем как заговорить, он неизменно поднимает огромную длань, делая знак слушателям, что собирается их поучать.
— Друзья мои, — начинает мистер Чедбенд, — мир дому сему!
Хозяину его, хозяйке его, отрокам и отроковицам!
Друзья мои, почему я жажду мира?
Что есть мир?
Есть ли это война?
Нет.
Есть ли это борьба?
Нет.
Есть ли это состояние прелестное и тихое, и прекрасное и приятное, и безмятежное и радостное?
О да!
Посему, друзья мои, я желаю мира и вам и сродникам вашим.
У миссис Снегсби такое выражение лица, словно она до дна души впитала в себя это назидательное поучение, поэтому мистер Снегсби находит своевременным произнести «аминь», что вызывает явное одобрение собравшихся.
— А теперь, друзья мои, — продолжает мистер Чедбенд, — поелику я коснулся этого предмета…
Появляется Гуся.
Миссис Снегсби, замогильным басом и не отрывая глаз от Чедбенда, произносит с устрашающей отчетливостью:
— Пошла вон!
— А теперь, друзья мои, — повторяет Чедбенд, — поелику я коснулся этого предмета и на своей смиренной стезе развиваю его…
Однако Гуся, непонятно почему, бормочет: — Тысяча семьсот восемьдесят два.
Замогильный голос повторяет еще более грозно:
— Пошла вон!
— А теперь, друзья мои, — снова начинает мистер Чедбенд, — спросим себя в духе любви… Но Гуся твердит свое:
— Тысяча семьсот восемьдесят два.
Мистер Чедбенд, немного помолчав со смирением человека, привыкшего к хуле, говорит с елейной улыбкой, в которой его двойной подбородок медленно расплывается складками:
— Выслушаем сию отроковицу.
Говори, отроковица!
— Тысяча семьсот восемьдесят два его номер, позвольте вам доложить, сэр.
Так что он спрашивает, за что дали шиллинг, — лепечет Гуся, едва переводя дух.
— За что? — отвечает миссис Чедбенд.
— За проезд.
Гуся докладывает, что «он требует шиллинг и восемь пенсов, а не то подаст жалобу на седоков».
Миссис Снегсби и миссис Чедбенд чуть не взвизгивают от негодования, но мистер Чедбенд, подняв длань, успокаивает всеобщее волнение.
— Друзья мои! — объясняет он.
— Я вспомнил сейчас, что не выполнил вчера одного своего нравственного долга.
Справедливо, чтобы я за это понес какую-либо кару.
Мне не должно роптать.
Рейчел, доплати восемь пенсов.
Пока миссис Снегсби, едва дыша, смотрит на мистера Снегсби жестким взглядом, как бы желая сказать:
«Слышишь ты этого апостола!», а мистер Чедбенд блистает смирением и елейностью, миссис Чедбенд расплачивается.
У мистера Чедбенда есть привычка — его излюбленный конек — сводить такого рода мелочные счеты публично и рисоваться этим по самым пустяковым поводам.
— Друзья мои, — говорит Чедбенд, — восемь пенсов — это немного. Справедливо было бы потребовать с меня лишний шиллинг и четыре пенса, справедливо было бы потребовать с меня полкроны.
О, возликуем, возликуем!
О, возликуем!
После этого пожелания, напоминающего отрывок из духовного стиха, мистер Чедбенд важно шествует к столу, но, прежде чем опуститься в кресло, поднимает длань, приступая к увещеванию.
— Друзья мои? — начинает он, — что зрим мы ныне, расставленное перед нами?
Угощение.
Нуждаемся ли мы в угощении, друзья мои?
Нуждаемся.