Но, друзья мои, вкусили ли мы еще от чего-либо?
Вкусили.
Друзья мои, от чего же мы еще вкусили?
От духовного блага?
Именно.
Где же мы почерпнули сие духовное благо?
Юный друг мой, выступи вперед!
Джо, к которому обращены эти слова, дергается всем телом назад, дергается вперед, дергается вправо и влево и, наконец, становится перед златоустым Чедбендом, относясь к нему с явным недоверием.
— Юный друг мой, — говорит Чедбенд, — ты для нас перл, ты для нас алмаз, ты для нас самоцвет, ты для нас драгоценность.
А почему, юный друг мой?
— Не знаю я, — отвечает Джо.
— Ничего я не знаю.
— Юный друг мой, — продолжает Чедбенд, — ты ничего не знаешь, потому-то ты для нас драгоценность и самоцвет.
Ибо что ты такое, юный друг мой?
Зверь ли ты полевой?
Нет.
Птица ли ты небесная?
Нет.
Рыба ли морская или речная?
Нет.
Ты отпрыск рода человеческого, юный друг мой.
Отпрыск рода человеческого.
О, сколь блистательный жребий быть отпрыском рода человеческого!
А почему блистательный, юный друг мой?
Потому, что ты можешь получать уроки мудрости; потому, что ты можешь извлечь пользу из того поучения, кое я сейчас произношу ради твоего блага; потому, что ты не палка, не палица, не порог, не пень, не плаха, не подпорка.
Быть юным отпрыском людей — Блаженства блещущий ручей!
Прохлаждаешься ли ты ныне в этом ручье, юный друг мой?
Нет.
Почему ты не прохлаждаешься ныне в этом ручье?
Потому, что ты находишься в состоянии мрака; потому, что ты находишься в состоянии темноты; потому, что ты находишься в состоянии греховности; потому, что ты находишься в состоянии рабства.
Юный друг мой, что есть рабство?
Давайте рассмотрим сие в духе любви.
На этой угрожающей стадии поучения Джо, который, кажется, мало-помалу сходит с ума, заслоняет правым рукавом лицо и зевает во весь рот.
Возмущенная миссис Снегсби выражает убеждение, что он — отродье сатаны.
— Друзья мои, — продолжает мистер Чедбенд, озирая свою паству, и его хулимый подбородок вновь расплывается складками в елейной улыбке, — надлежит мне терпеть унижения, надлежит мне терпеть испытания, надлежит мне терпеть оскорбления, надлежит мне терпеть наказания.
Я оступился в прошлый день субботний, возгордившись произнесенным мною трехчасовым поучением.
Ныне итог подведен правильно — мой заимодавец получил следуемое ему.
О, возликуем, возликуем!
О, возликуем!
Миссис Снегсби потрясена.
— Друзья мои, — говорит в заключение Чедбенд, оглядываясь кругом, — сейчас я не стану больше заниматься своим юным другом.
Не хочешь ли, юный друг мой, прийти сюда завтра и, спросив у этой доброй госпожи, где меня можно застать, прослушать поучение, которое я тебе преподам; не хочешь ли также прийти, подобно жаждущей ласточке, на другой день, и на следующий за ним, и еще на следующий и приходить в течение многих приятных дней слушать поучения? (Все это говорится с коровьей грацией.)
Джо, видимо, хочет только одного: удрать во что бы то ни стало, и потому уклончиво кивает головой.
Тогда мистер Гаппи бросает ему пенни, а миссис Снегсби вызывает Гусю и приказывает ей выпроводить мальчика вон из дома.
Но, прежде чем он выходит на лестницу, мистер Снегсби отдает ему объедки, взятые со стола, и мальчик уносит их, прижимая к себе.
А мистер Чедбенд, о котором хулители его говорят так: нечего удивляться, что он сколько угодно часов несет такую несусветную чепуху, но достойно удивления, что, раз имея наглость начать, он все-таки когда-нибудь умолкает, — мистер Чедбенд тоже возвращается к частной жизни и вкладывает в свое жировое предприятие небольшой капитал в виде ужина.
Джо, не задерживаясь, бредет по улицам, оцепеневшим от долгих каникул, к Блекфрайерскому мосту и там находит среди раскаленных камней закоулок, где можно присесть и закусить.
И здесь он сидит, жует и грызет, устремив глаза вверх на огромный крест, что сверкает на куполе собора св. Павла, выше красных и фиолетовых клубов дыма.
Лицо у мальчика такое, словно эта священная эмблема — самый непонятный для него предмет во всем огромном, непонятном городе; да и немудрено — ведь крест такой ярко-золотой, вознесен так высоко и так ему недоступен.
Здесь Джо сидит, а солнце закатывается, а река течет стремительно, а толпы плывут мимо него двумя потоками — все движется к какой-то цели и к одному и тому же концу, — а он не тронется с места, пока его не прогонят приказом: «Проходи, не задерживайся!»