Но он все-таки ушел несколько дальше своей сестры, так как в узком мире его опыта приоткрылось окно на более обширные области, лежащие в пределах кругозора мистера Гаппи.
Отсюда его восхищение этим ослепительным чародеем и желание соревноваться с ним.
Со стуком и звоном, громким, как звуки гонга, Джуди ставит на стол один из своих железных чайных подносов и расставляет чашки и блюдца.
Хлеб она кладет в корpинку из железной проволоки, а масло (крошечный кусочек) на оловянную тарелочку.
Дедушка Смоллуид, пристально следя за тем, как Джуди разливает чай, спрашивает у нее, где девчонка.
— Какая? Чарли, что ли? — отзывается Джуди.
— Как? — переспрашивает дедушка Смоллуид.
— Вы про Чарли спрашиваете?
Это задевает какую-то пружину в бабушке Смоллуид, и, по привычке ухмыльнувшись таганам, она разражается неистовым воплем:
— За море!
Чарли за море, Чарли за море, за море к Чарли, Чарли за море, за море к Чарли! Вопит она с величайшей страстностью.
Дедушка смотрит на подушку, но чувствует, что еще не совсем оправился после своего давешнего подвига.
— Ну да, про Чарли, если ее так зовут, — отвечает старик, когда наступает тишина.
— Больно много она жрет.
Лучше бы нанимать ее на своих харчах.
Джуди подмигивает, точь-в-точь как ее брат, кивает головой и складывает губы для слова «нет», но не произносит его вслух.
— Нет? — переспрашивает старик.
— Почему?
— Она тогда запросит шесть пенсов в день, а нам ее прокорм дешевле обходится.
— Правда?
Джуди отвечает весьма многозначительным кивком, очень осторожно намазывает масло на хлеб, так, чтобы не намазать лишнего, и, разрезав хлеб на ломтики, кричит:
— Эй, Чарли, где ты?
Робко повинуясь этому зову, появляется маленькая девочка в жестком переднике и огромной шляпе, с половой щеткой в мокрых, покрытых мыльной пеной руках и, подойдя, приседает.
— Что ты сейчас делаешь? — спрашивает Джуди, по-старушечьи набрасываясь на нее, словно злющая старая ведьма.
— Убираю заднюю комнату наверху, мисс, — отвечает Чарли.
— Смотри работай хорошенько, да не прохлаждайся.
У меня лодырничать не удастся.
Поторапливайся!
Ступай! — кричит Джуди, топнув ногой.
— С вами, девчонками, столько беспокойства, что вы и половины его не стоите.
Суровая матрона снова принимается за исполнение своих обязанностей — скупо намазывает масло, режет хлеб, — но вот на нее падает тень ее брата, заглянувшего в окно.
Джуди с ножом и хлебом в руках открывает ему входную дверь.
— А-а, Барт! — говорит дедушка Смоллуид.
— Пришел, а?
— Пришел, — отвечает Барт.
— Опять проводил время с приятелем, Барт?
Смолл кивает.
— Обедал на его счет, Барт?
Смолл опять кивает.
— Так и надо.
Пользуйся чем только можешь на его счет, но пусть его глупый пример послужит тебе предостережением.
Вот на что нужен такой приятель… только на то он и нужен, — изрекает почтенный мудрец.
Внук, не выслушав этого доброго наставления с должной почтительностью, все же удостаивает деда молчаливым ответом, еле заметно подмигнув и наклонив голову, а потом садится за чайный стол.
Все четыре старческих лица парят над чайными чашками, словно компания страшных херувимов, причем миссис Смоллуид беспрестанно вертит головой и болтает с таганами, а мистера Смоллуида приходится то и дело встряхивать, как взбалтывают огромную черную склянку со слабительной микстурой.
— Да, да, — говорит добрый старец, продолжая мудрое поучение.
— То же самое посоветовал бы тебе твой отец, Барт.
Не пришлось тебе видеть своего отца.
А жаль.
Он был весь в меня.
Значит ли это, что на отца Барта было очень приятно смотреть, — неясно.