Там без работы сидели, а здесь тоже ничего путного не выходит, да, должно быть, и не выйдет.
— А таким способом ничего путного и не добьешься, — говорит мистер Баккет, поворачиваясь в сторону бесчувственных фигур на полу.
— Вот именно ничего, — со вздохом отвечает женщина.
— Нам с Дженни это куда как хорошо известно.
Каморка фута на два, на три выше двери, и все-таки она так низка, что если бы самый высокий из посетителей выпрямился во весь рост, он уперся бы головой в закопченный потолок.
Все здесь оскорбляет органы чувств; в затхлом воздухе даже толстая свеча горит каким-то бледным, болезненным пламенем.
В каморке стоят две скамьи, и еще одна, повыше, заменяет стол.
Мужчины спят там, где повалились на пол, а женщины сели поближе к свече.
Женщина, отвечавшая на вопросы, держит на руках грудного ребенка.
— Сколько ему времени, этому крошке? — спрашивает Баккет.
— На вид кажется, будто родился он только вчера.
Он говорит с женщиной довольно мягким тоном и осторожно направляет на ребенка свет своего фонарика, а мистеру Снегсби почему-то вспоминается другое дитя, окруженное сиянием, — дитя, которое он видел только на картинах.
— Ему еще трех недель нету, сэр, — отвечает женщина.
— Это ваш ребенок?
— Мой.
Другая женщина стояла, наклонившись над спящим младенцем, когда путники входили; теперь она нагибается снова и целует его.
— А вы, должно быть, любите его, как родная мать, — говорит ей мистер Банкет.
— Я сама была матерью, хозяин; был и у меня такой же ребеночек, да помер.
— Эх, Дженни, Дженни! — говорит ей другая женщина, — оно и лучше так.
Лучше вспоминать о мертвом, чем думать о живом, Дженни!
Куда лучше!
— Надеюсь, вы не настолько бессердечная женщина, — строго внушает мистер Баккет, — чтобы желать смерти своему собственному ребенку!
— Бог свидетель, конечно нет, хозяин, — отвечает она.
— Я не бессердечная.
Я не хуже любой нарядной леди отдала бы за него жизнь, кабы это было возможно.
— Ну, значит, и не говорите таких глупостей, — поучает ее мистер Баккет, снова смягчаясь.
— Зачем это?
— Мне эти мысли в голову лезут, хозяин, когда ребенок вот так лежит у меня на коленях, а я на него смотрю, — говорит женщина, и глаза ее наполняются слезами.
— Случись ему не проснуться больше, вы скажете, что я с ума сошла, так я буду по нем убиваться.
Это я хорошо знаю.
Я была при Дженни, когда у нее ребенок помер, — ведь правда, Дженни? — и помню, как она горевала.
Но оглянитесь кругом, посмотрите на эту лачугу.
Поглядите на них! — Она взглянула в сторону спящих на полу мужчин.
— Поглядите на мальчишку, которого вы дожидаетесь, — того, что пошел за лекарством для меня!
Вспомните, каких ребят вы то и дело встречаете по своей работе и какими они вырастают у вас на глазах!
— Ладно, ладно, — говорит мистер Баккет, — воспитайте его порядочным человеком, — увидите, что он будет вас утешать и покоить в старости; так-то.
— Я всячески буду стараться его воспитывать, — отвечает она, вытирая глаза.
— Но нынче вечером я прямо из сил выбилась, да и лихорадка меня трясет, вот я и стала раздумывать, что трудно ему будет вырасти хорошим человеком.
Хозяин мой будет против этого, мальчонка и сам хлебнет колотушек и увидит, как меня колотят, и дома ему станет страшно — убежит, а там, глядишь, и вовсе с пути собьется.
Как я ни старайся, как ни работай на него изо всех сил, одной не справиться, а помощи ждать неоткуда; так что, несмотря на все мои старания, он все-таки может вырасти плохим человеком, и придет час, когда я буду глядеть на него сонного, — вот как теперь, — а он уже огрубеет, будет не такой, как прежде, ну, значит, и немудрено, что сейчас, когда он лежит у меня на коленях, я все о нем думаю и хочу, чтоб он помер, как ребенок Дженни.
— Ну, будет, будет! — говорит Дженни.
— Ты устала, Лиз, да и больна.
Дай-ка мне его подержать.
Она берет на руки ребенка и при этом нечаянно распахивает платье матери, но сейчас же оправляет его на истерзанной, исцарапанной груди, у которой лежал младенец.
— Это я из-за своего покойничка души не чаю в этом малыше, — говорит Дженни, шагая взад и вперед с ребенком на руках, — а она из-за моего покойничка души не чает в своем мальчике, так что даже думает: уж не лучше ли схоронить его, пока он еще мал?
А я в это время думаю: чего только я не отдала бы, чтобы вернуть свое дитятко!
Ведь обе мы — матери и чувствуем одинаково, только, бедные, не умеем сказать, что у нас на сердце лежит!
В то время как мистер Снегсби сморкается, покашливая сочувственным кашлем, за стеной слышны шаги.
Мистер Баккет направляет свет фонарика на дверь и говорит мистеру Снегсби:
— Ну, что вы скажете насчет Тупицы?