— Мисс Саммерсон.
— Мисс Саммерсон, — повторил он и снова взглянул на меня.
— Вам знакома эта фамилия? — спросила я.
— Нет, мисс, по-моему, я такой никогда не слыхал.
Но мне кажется, будто я с вами где-то встречался.
— Вряд ли, — усомнилась я, подняв голову и отрываясь от своего рукоделья, — его слова и манеры были так непосредственны, что я обрадовалась случаю посмотреть на него.
— У меня очень хорошая память на лица.
— У меня тоже, мисс, — отозвался он, повернувшись ко мне, и тогда я хорошо разглядела его темные глаза и широкий лоб.
— Хм!
Не знаю, почему мне это показалось.
Он снова покраснел и так смутился, тщетно силясь вспомнить, где именно он мог меня видеть, что опекун пришел к нему на помощь.
— У вас много учеников, мистер Джордж?
— То много, то мало, сэр.
Большей частью маловато — не хватает на жизнь.
— А какого рода люди приходят упражняться в вашей галерее?
— Всякие люди, сэр.
И англичане и иностранцы.
От джентльменов до подмастерьев.
Не так давно приходили ко мне и француженки и оказались большими мастерицами стрелять из пистолета.
А сумасбродов, конечно, сколько угодно; впрочем, эти шляются всюду — была бы дверь открыта.
— Надеюсь, к вам не заглядывают люди оскорбленные, из тех, что замышляют окончить свою практику на живых мишенях? — сказал опекун, улыбаясь.
— Таких не много, сэр, но бывают.
Большинство приходит или упражняться… или от нечего делать.
Тех и других примерно поровну.
Прошу прощения, сэр, — продолжал мистер Джордж, выпрямившись, расставив локти и упершись руками в колени, — вы, кажется, участвуете в тяжбе, которая разбирается в Канцлерском суде?
— К несчастью, да.
— У меня бывал один из ваших товарищей по несчастью, сэр.
— Тоже какой-нибудь истец, чье дело разбирается в Канцлерском суде? — спросил опекун.
— А зачем он приходил?
— Человек этот был затравлен, загнан, замучен оттого, что его, так сказать, гоняли взад-вперед от старта к финишу и от финиша к старту, и он вроде как помешался, — объяснил мистер Джордж.
— Не думаю, чтобы ему взбрело в голову кого-нибудь пристрелить, но он был в таком озлоблении, в такой ярости, что платил за пятьдесят выстрелов и стрелял до седьмого пота.
Как-то раз, когда в галерее никого больше не было и он гневно рассказывал мне о своих обидах, я сказал ему:
«Если такая стрельба служит для вас отдушиной, приятель, — прекрасно; но мне не очень нравится, что вы, в теперешнем вашем настроении, столь усердно ей предаетесь; лучше бы вам пристраститься к чему-нибудь другому».
Я был начеку — ведь он прямо обезумел, того и гляди затрещину даст, — однако он на меня не рассердился и сразу перестал стрелять.
Мы пожали друг другу руки и вроде как подружились.
— Кто же он такой? — спросил опекун, как видно заинтересованный.
— Когда-то был мелким фермером в Шропшире, но теперь его превратили в затравленного быка, — ответил мистер Джордж.
— А это, случайно, не Гридли?
— Он самый, сэр.
Мы с опекуном немного поговорили о том, «как тесен мир», а мистер Джордж снова бросил на меня несколько быстрых, острых взглядов, и я тогда объяснила ему, каким образом мы узнали фамилию его клиента.
Он опять поклонился по-военному — в благодарность за мое «снисхождение», как он выразился.
— Не знаю, — начал он, глядя на меня, — почему мне опять кажется… но… чепуха!
Чего только не взбредет в голову!
Он провел тяжелой рукой по жестким темным волосам, как бы затем, чтобы отогнать какие-то посторонние мысли, и, немного подавшись вперед, сел, уперев одну руку в бок, а другую положив на колено, и в задумчивости устремил глаза на пол.
— Очень жаль, что этот Гридли снова попал в беду из-за своей вспыльчивости и теперь скрывается, как я слышал, — сказал опекун.
— Да, так говорят, — отозвался мистер Джордж, по-прежнему задумчиво и не отрывая глаз от пола.
— Так говорят.
— Вы не знаете, где он скрывается?
— Нет, сэр, — ответил кавалерист, встрепенувшись и подняв глаза.
— Я ничего не могу о нем сказать.