Перегородка была низенькая — футов в восемь или десять, а потолка в каморке не было, так что мы видели у себя над головой стропила высокой крыши и то окно в кровле, через которое мистер Баккет смотрел вниз.
Солнце стояло низко, почти у горизонта, и озаряло своим алым светом лишь верхнюю часть стены, так что в каморке было полутемно.
На простом, обитом парусиной диване лежал «человек из Шропшира», одетый почти так же, как в тот раз, когда мы впервые с ним встретились, но изменившийся так резко, что я сперва не узнала его — это мертвенно-бледное лицо не походило на то, которое сохранилось у меня в памяти.
Скрываясь в этом убежище, он все еще целыми днями что-то писал, вновь переживая свои обиды.
Об этом свидетельствовали стол и несколько полок в каморке, заваленные рукописями и тупыми гусиными перьями.
Трогательно привязанные друг к другу своими горестями, Гридли и помешанная старушка были теперь вместе, и казалось, что они одни.
Она сидела на стуле, сжимая руку шропширца, а мы стали поодаль.
Как ослабел его голос, куда девалось его прежнее выражение лица, дышащее силой, гневом, стремлением бороться с несправедливостью, которая, наконец, сломила его!
Призрачная тень некогда полного жизни, сильного мужчины — вот чем он был теперь по сравнению с «человеком из Шропшира», который когда-то беседовал с нами.
Он кивнул мне и Ричарду и обратился к опекуну:
— Мистер Джарндис, вы очень добры, что пришли повидаться со мной.
Пожалуй, больше и не увидимся.
Очень рад пожать вам руку, сэр.
Вы хороший человек, вам противна несправедливость, и, видит бог, я вас искренне уважаю!
Они сердечно пожали друг другу руки, и опекун сказал ему несколько ободряющих слов.
— Может, вам покажется странным, сэр, что я не захотел бы видеть вас сегодня, будь это наша первая встреча, — проговорил Гридли.
— Но вы знаете, как я боролся; вы знаете, как я один шел против всех; вы знаете, что я швырнул им в лицо настоящую правду — сказал им, кто они такие и что они со мной сделали; вот почему мне не стыдно, что вы видите, в какую развалину я превратился.
— Вы мужественно боролись с ними много-много лет, — отозвался опекун.
— Да, сэр, это правда, — сказал Гридли со слабой улыбкой.
— Я говорил вам о том, что произойдет, когда я потеряю мужество, и вот теперь — сами видите!
Взгляните на нас… взгляните на нас!..
— Он высвободил руку, которую держала мисс Флайт, взял старушку под руку и привлек ее немного ближе к себе.
— Это конец.
От всех моих прежних привязанностей, от всех моих прежних стремлений и надежд, от всего живого и мертвого мира осталась у меня только вот эта несчастная, и только она одна близка мне, а я ей.
Связали нас долгие годы общих страданий, и только эту мою связь с людьми еще не оборвал Канцлерский суд.
— Примите мое благословение, Гридли, — промолвила мисс Флайт, заливаясь слезами.
— Примите мое благословение!
— Мистер Джарндис, я самонадеянно думал, что им меня не сломить, — сказал Гридли.
— Я решил, что я им не поддамся.
Я верил, что могу разоблачить и разоблачу их суд, что я докажу, какое это посмешище, раньше, чем умру от какой-нибудь болезни.
Но силы мои истаяли.
Как долго они таяли, не знаю; мне кажется, что я сломился сразу.
Надеюсь, они никогда об этом не услышат.
Надеюсь, все вы заставите их понять, что, даже умирая, я все еще вызывал их на бой так же решительно и упорно, как и во все эти долгие годы.
Тут мистер Баккет, сидевший в уголку у двери, добродушно принялся утешать страдальца как мог.
— Будет, будет! — проговорил он, не вставая с места.
— Не надо так говорить, мистер Гридли.
Просто-напросто вы немножко упали духом.
Все мы иной раз немножко падаем духом.
Даже я.
Держитесь, держитесь!
Не раз еще вам доведется выходить из себя и ругательски ругать всю эту компанию, а я тоже еще раз двадцать успею вас арестовать, если мне повезет.
Гридли только покачал головой.
— Не качайте головой, — сказал мистер Баккет.
— Кивайте утвердительно, вот что вы должны делать.
Эх, как вспомнишь, чего только мы с вами не вытворяли!
Или я не знаю, что вы то и дело попадали во Флитскую тюрьму за оскорбление суда?
Или я двадцать раз не приходил в суд только за тем, чтобы поглядеть, как вы, не хуже бульдога, вцепитесь в канцлера?
Или вы не помните тех лет, когда вы лишь начали угрожать судейским и вас выводили из зала суда по два-три раза в неделю?
Спросите-ка эту старушку, — она все видела.