И все в тумане.
Фил называет хозяина попеременно то начальником, то командиром, выражая этим равную степень уважения и почтительности, и так называет только мистера Джорджа.
— А я родился в деревне, Фил.
— Да что вы, командир?
— Да.
Там и вырос.
Фил, подняв свою единственную бровь, с почтительным интересом смотрит на хозяина и делает огромный глоток кофе.
— Я знаю, как всякая птица поет, — говорит мистер Джордж, — не много найдется в Англии таких трав или ягод, каких я не мог бы назвать, не много найдется деревьев, на какие я не сумел бы влезть.
Когда-то я был настоящим деревенским мальчуганом.
Моя матушка жила в деревне.
— Надо думать, она была прекрасной старушкой, начальник, — замечает Фил.
— Да!
И не так уж она была стара… тридцать пять лет тому назад, — говорит мистер Джордж.
— Но, бьюсь об заклад, что и в девяносто лет она могла бы держаться почти так же прямо, как я сейчас, да и в плечах была бы почти такой же широкой.
— Она умерла девяноста лет, начальник? — спрашивает Фил.
— Нет.
Ну, ладно!
Оставим ее в покое, благослови ее бог! — говорит кавалерист.
— С чего это я разболтался о деревенских мальчишках, беглецах и бездельниках?
Из-за тебя, конечно!
Так, значит, ты деревни не видывал… кроме как во сне да болота наяву?
Так, что ли?
Фил качает головой.
— А хотелось бы увидеть?
— Да нет, пожалуй, не очень, — отвечает Фил.
— С тебя хватит и города, а?
— Видите ли, командир, — объясняет Фил, — ведь я ничего другого не знаю, а насчет того, чтобы гнаться за чем-нибудь новеньким, пожалуй, уж из лет вышел.
— А сколько же тебе лет, Фил? — спрашивает кавалерист, помолчав и поднося ко рту блюдечко, от которого идет пар.
— Сколько-то с восьмеркою, — отвечает Фил.
— Никак не восемьдесят, но и не восемнадцать.
Где-то между.
Мистер Джордж неторопливо опустил блюдечко, не прикоснувшись к его содержимому, и начинает с улыбкой:
«Что за черт, Фил…», но не доканчивает фразы, заметив, что Фил считает по своим грязным пальцам.
— Мне было ровно восемь, по исчислениям приходского совета, когда я убежал с медником, — говорит Фил.
— Раз послали меня куда-то, и вижу я, сидит у какой-то лачуги медник — один у своего горна греется, — вот благодать-то! Ну, он и говорит мне:
«Не хочешь ли, паренек, побродить со мной?»
Я говорю:
«Да», ну вот мы с ним да с горном и зашагали к нему домой в Клеркенуэл.
Это первого апреля было.
Я тогда умел считать до десяти, и вот наступает опять первое апреля, я и говорю себе:
«Ну, брат, теперь тебе восемь и один».
А на следующее первое апреля опять говорю себе:
«Ну, брат, теперь тебе восемь и два».
Дальше — больше, сравнялось мне восемь и один десяток, потом — восемь и два десятка.
Ну, а когда уж столько наросло, я и запутался; а все ж таки всегда знаю, что мне восемь и сколько-то еще.
— Так, — отзывается мистер Джордж, снова принимаясь за еду.
— А куда же девался медник?
— Допился до больницы, начальник, а в больнице его, говорят, положили… в стеклянный ящик, — с таинственным видом отвечает Фил.
— Зато ты сразу же повысился в чине?
Продолжал его дело, Фил?