— Ох, боже мой!
Ох, злосчастная моя доля!
Любезный друг мой, служитель у вас чересчур сильный… чересчур расторопный.
Ох, боже мой, до чего расторопный!
Джуди, отодвинь меня немножко.
А то у меня ноги поджариваются, — в чем убеждаются и носы всех присутствующих, ощущающие запах паленых шерстяных чулок.
Немного отодвинув дедушку от огня, кроткая Джуди встряхивает его, как обычно, и приподнимает черную бархатную ермолку как абажур, закрывшую ему один глаз, после чего мистер Смоллуид повторяет:
«Ох, боже мой!
Ох ты, господи!», озирается и, встретив взгляд мистера Джорджа, снова протягивает ему обе руки.
— Любезный друг!
До чего я счастлив вас видеть!
Значит, это и есть ваше заведение?
Восхитительный уголок!
Прямо картинка!
А не случается у вас, чтобы какая-нибудь из этих штук сама собой выстрелила, а, любезный друг? — вопрошает дедушка Смоллуид, очень обеспокоенный.
— Нет, нет.
Не бойтесь.
— А ваш служитель?
Он… боже мой!., не случается ему нечаянно стрельнуть, ведь нет, любезный друг мой?
— Он в жизни никого пальцем не тронул, только сам себя искалечил, — с улыбкой отвечает мистер Джордж.
— Но все может случиться, знаете ли.
Он, как видно, немало навредил самому себе, значит может и другого поранить, — возражает старик.
— Нечаянно… а может быть, и нарочно, почем знать?
Мистер Джордж, прикажите ему, пожалуйста, бросить свое дьявольское огнестрельное оружие и отойти подальше.
Повинуясь кивку кавалериста, Фил с пустыми руками отходит в дальний конец галереи.
Мистер Смоллуид, успокоенный, принимается растирать себе ноги.
— Значит, ваши дела идут хорошо, мистер Джордж? — обращается он к кавалеристу, который стоит прямо против него, расставив ноги и с палашом в руках.
— Преуспеваете, благодарение богу?
Мистер Джордж холодно кивает и говорит:
— Продолжайте.
Не затем вы сюда явились, чтобы сказать мне это; знаю я вас.
— Ну и шутник же вы, мистер Джордж, — отзывается почтенный дедушка.
— С вами не соскучишься!
— Ха-ха!
Продолжайте! — говорит мистер Джордж.
— Любезный друг!..
До чего эта ваша сабля острая; и блестит ужасно.
Как бы случайно кого-нибудь не порезала.
Меня прямо дрожь берет, мистер Джордж… Будь он проклят, — говорит достойный старец, обращаясь к Джуди, когда кавалерист отходит на два-три шага в сторону, чтобы положить палаш на место.
— Ведь он мне деньги должен — чего доброго, еще вздумает свести со мной счеты в этом разбойничьем вертепе.
Вот бы притащить сюда твою зловредную бабушку, — он бы ей отбрил голову долой.
Мистер Джордж возвращается и, скрестив руки, смотрит сверху вниз на старика, сползающего все ниже и ниже в своем кресле, и, наконец, говорит:
— Ну, теперь начнем!
— Хо! — кричит мистер Смоллуид, потирая руки с хитрым кудахтающим смешком.
— Да.
Теперь начнем.
Но что же мы теперь начнем, любезный друг?
— Курить трубку, — отвечает мистер Джордж и, невозмутимо придвинув свой стул к камину, берет с его решетки трубку, набивает ее, разжигает и спокойно начинает курить.
Это весьма смущает мистера Смоллуида, которому так трудно перейти к цели своего визита, какая б она ни была, что он приходит в бешенство и украдкой в бессильной злобе загребает когтями воздух, обуреваемый страстным желанием расцарапать и разодрать лицо мистеру Джорджу.
А когти у достойного старца длинные и твердые, как свинец, руки тощие и жилистые, глаза зеленые и слезящиеся, и, хуже того, — загребая когтями воздух, он совсем съеживается в кресле и превращается в бесформенный узел тряпья, приобретая вид столь жуткий даже для привычных глаз Джуди, что эта юная дева налетает на дедушку и так его трясет в пылу не одной лишь родственной любви, но и кое-каких других чувств, так разминает, так тычет кулаком в различные части его тела и особенно, выражаясь термином, принятым в науке самозашиты, «под ложечку», что в горестном расстройстве своем он невольно начинает издавать звуки, похожие на стук трамбовки.