— В вашей комнате, моя дорогая Кэролайн, вы увидите пылающий камин, а на моей половине — накрытый стол.
Да, да, Принц! — добавил он с величественным видом, как бы желая предупредить самоотверженный отказ со стороны сына.
— И ты и наша Кэролайн, вы вначале будете чувствовать себя неуютно в мансарде и потому в первый день будете обедать на моей половине.
Итак, будьте счастливы!
Молодые уехали, и не знаю, кому я больше удивлялась, — миссис Джеллиби или мистеру Тарвидропу.
Ада и опекун тоже не знали, кому удивляться больше, да так и сказали мне, когда мы заговорили об этом.
Но, прежде чем мы уехали, я получила самый неожиданный и выразительный комплимент от мистера Джеллиби.
В передней он подошел ко мне, взял мои руки, пожал их с серьезным видом и дважды открыл рот.
Я ничуть не сомневалась, что угадала его мысли, и, волнуясь, сказала:
«Вы очень добры, сэр.
Не надо ничего говорить, прошу вас!»
— Надеюсь, этот брак будет счастливым, опекун? — сказала я, когда мы втроем ехали домой.
— Надеюсь, Хлопотунья.
Терпение.
Там видно будет.
— Сегодня ветер дует с востока? — осмелилась я спросить.
Он добродушно расхохотался и ответил:
— Нет.
— Но утром он, наверное, был восточный? — осведомилась я.
Опекун снова ответил «нет», и на этот раз моя милая девочка тоже очень уверенно сказала «нет», покачав прелестной головкой; и так она была хороша с яркими цветами на золотистых кудрях, что показалась мне воплощением самой Весны.
— Много ты знаешь о восточных ветрах, дурнушка ты моя милая, — сказала я, целуя ее в восхищении… невозможно было удержаться.
Да!
То, что я сейчас запишу, было им внушено их любовью ко мне, это я хорошо знаю; к тому же ведь они сказали это давным-давно.
Но мне непременно хочется записать это, даже если я потом все вычеркну, — ведь мне так приятно это писать.
Они сказали, что не может ветер дуть с востока, если существует кто-то; они сказали, что где бы ни появилась Хлопотунья, там всегда будет солнечный свет и летний воздух.
Глава XXXI
Сиделка и больная
Я долго была в отъезде, а вернувшись, как-то раз вечером поднялась наверх в свою комнату, чтобы посмотреть, как Чарли упражняется в чистописании, и, наклонившись, заглянула в ее тетрадку.
Чистописание трудно давалось Чарли, — она совсем не владела пером; зато каждое перо в ее руке как бы оживало для озорства, портилось, кривилось, останавливалось, брызгало и, словно осел под седлом, шарахалось в углы страницы.
Очень смешно было видеть, какие дряхлые буквы выводила детская ручонка Чарли — они были такие сморщенные, сгорбленные, кривые, а ручонка — такая пухленькая и кругленькая.
А ведь на всякую другую работу Чарли была на редкость ловкая, и пальчики у нее были такие проворные, каких я в жизни не видела.
— Ну, Чарли, — сказала я, взглянув на страничку, исписанную буквой «О», которая изображалась то в виде квадрата, то в виде треугольника, то в виде груши и наклонялась во все стороны, — я вижу, мы делаем успехи.
Только бы нам удалось написать ее круглой, Чарли, и мы дойдем до совершенства.
Я написала букву «О», и Чарли написала эту букву, но перо Чарли не пожелало аккуратно соединить концы и завязало их узлом.
— Ничего, Чарли.
Со временем мы научимся.
Кончив заданный урок, Чарли положила на стол перо, разжала и сжала затекшую ручонку, внимательно просмотрела исписанную страницу — не то гордясь своими успехами, не то сомневаясь в них, — встала и сделала мне реверанс.
— Благодарю вас, мисс.
Позвольте вам доложить, мисс, вы знаете одну бедную женщину, которую зовут Дженни?
— Жену кирпичника, Чарли?
Да, знаю.
— Она давеча пришла сюда, заговорила со мной, когда я вышла из дому, и сказала, что вы ее знаете, мисс.
Спросила меня, не я ли прислуживаю молодой леди, — молодая леди это вы, мисс, — и я сказала «да», мисс.
— Я думала, она совсем уехала отсюда, Чарли.
— Она и правда уезжала, мисс, только вернулась на прежнее место… она и Лиз.
А вы знаете другую бедную женщину, мисс, которую зовут Лиз?
— Знаю; то есть я ее видела, Чарли, но не знала, что ее зовут Лиз.
— Так она и сказала! — подтвердила Чарли.
— Они обе вернулись, мисс, а то все бродяжничали — туда-сюда ходили.
— Бродяжничали, Чарли?