— Все-таки пойдемте куда-нибудь, — предложила я.
Она пошла вперед очень быстро, увлекая меня за собой.
— Мне все равно! — начала она вдруг.
— Будьте свидетельницей, мисс Саммерсон, повторяю, мне все равно, но если даже он каждый вечер будет к нам приходить, пока не доживет до Мафусаиловых лет, ничего он от меня не дождется… один лоб чего стоит — высоченный, лоснится, весь в шишках!
Каких ослов они строят из себя: и он и мама!
— Дорогая! — упрекнула я мисс Джеллиби за столь непочтительное словцо и подчеркнутую выразительность, с какой она его произнесла.
— Ваш дочерний долг…
— Эх, мисс Саммерсон, не говорите мне о дочернем долге! Где же тогда мамин материнский долг?
Или она выполняет его только по отношению к обществу и Африке?
Так пусть же общество и Африка выполняют дочерний долг, — это скорей их обязанность, чем моя.
Вы возмущены, я вижу!
Ну что ж, я тоже возмущена, значит мы обе возмущены — и делу конец!
Она еще быстрее повлекла меня вперед.
— Но так или иначе, а я опять скажу: пускай себе ходит, и ходит, и ходит, все равно — ничего он от меня не дождется.
Видеть его не могу.
А чего я совершенно не выношу, что ненавижу больше всего на свете, так это ту околесицу, которую они несут — мама и он.
Удивляюсь, как это у булыжников хватает терпения лежать на мостовой перед нашим домом, слушать, как она и он городят вздор, сами себе противореча, и смотреть, как нелепо хозяйничает мама!
Я не могла не догадаться, что ее слова относятся к мистеру Куэйлу — тому молодому джентльмену, который пришел вчера после обеда.
Продолжать этот разговор было бы не особенно приятно, но меня спасли Ричард и Ада, которые быстро догнали нас и со смехом спросили, не взбрело ли нам в голову устроить соревнование в беге.
Это прервало излияния мисс Джеллиби; она умолкла и уныло поплелась рядом со мной, тогда как я не переставала удивляться разнообразию улиц, сменявших одна другую, людским толпам, которые уже двигались во всех направлениях, множеству экипажей, проезжавших мимо, деловитой возне с установкой товаров в витринах и уборкой магазинов, странным людям в лохмотьях, которые украдкой рылись в мусоре, ища булавок и всякое старье.
— Итак, кузина, — послышался сзади меня веселый голос Ричарда, говорившего с Адой, — я вижу, нам не уйти от Канцлерского суда!
Мы другой дорогой пришли к тому месту, где встретились вчера, и… клянусь Большой печатью, вон и та самая старушка!
И правда, она стояла прямо перед нами, приседая, улыбаясь и так же, как и вчера, твердя покровительственным тоном:
— Подопечные тяжбы Джарндисов!
Оч-чень счастлива, поверьте!
— Раненько вы из дому вышли, сударыня, — сказала я, в то время как она делала мне реверанс.
— Да-а!
Я всегда гуляю здесь рано утром.
До начала судебных заседаний.
Уединенное местечко.
Здесь я обдумываю повестку дня, — жеманно лепетала старушка.
— Повестка дня требует длительных размышлений.
Оч-чень трудно следить за канцлерским судопроизводством.
— Кто это, мисс Саммерсон? — прошептала мисс Джеллиби, крепче прижимая к себе мой локоть.
Слух у старушки был поразительно острый.
Она сию же секунду сама ответила вместо меня:
— Истица, дитя мое.
К вашим услугам.
Я имею честь регулярно присутствовать в суде.
Со своими документами.
Не имею ли я удовольствия разговаривать еще с одной юной участницей тяжбы Джарндисов? — проговорила старушка, снова сделав глубокий реверанс, и выпрямилась, склонив голову набок.
Ричард, стремясь искупить свою вчерашнюю оплошность, любезно объяснил, что мисс Джеллиби не имеет никакого отношения к тяжбе.
— Ха! — произнесла старушка.
— Значит, она не ждет решения судьи?
А все-таки и она состарится.
Но не так рано.
О нет, не так рано!
Вот это сад Линкольнс-Инна.
Я считаю его своим садом.
Летом он такой тенистый — в нем как в беседке.