Да, он видит карету у подъезда; но тем не менее он желает видеть и миледи.
Меркурий, как он вскоре скажет одному своему коллеге, тоже ливрейному лакею, охотно бы «вытолкал вон молодого человека», если бы не получил приказания принять его, когда бы он ни пришел.
Поэтому он скрепя сердце решается провести молодого человека в библиотеку.
Здесь он оставляет молодого человека в просторной, неярко освещенной комнате, а сам идет доложить о нем.
Мистер Гаппи озирается по сторонам в полумраке, и всюду ему мерещится не то кучка угля, не то головешка, покрытая белой золой.
Вскоре он слышит шорох.
Уж ее… Нет, это не призрак, а прекрасная плоть в блистательном одеянии.
— Прошу прощения у вашей милости, — говорит, запинаясь, мистер Гаппи в величайшем унынии, — я пришел не вовремя…
— Я уже говорила вам, что вы можете прийти в любое время.
Миледи садится в кресло и смотрит ему прямо в лицо, как и в прошлый раз.
— Благодарю покорно, ваша милость.
Ваша милость очень любезны.
— Можете сесть.
Тон у нее не особенно любезный.
— Не знаю, ваша милость, стоит ли мне садиться и задерживать вас, ведь я… я не достал тех писем, о которых говорил, когда имел честь явиться к вашей милости.
— Вы пришли только затем, чтобы сказать об этом?
— Только затем, чтобы сказать об этом, ваша милость.
Мистер Гаппи и так уже угнетен, разочарован, обескуражен, и в довершение всего блеск и красота миледи действуют на него ошеломляюще.
Ей отлично известно, как влияют на людей ее качества, — она слишком хорошо это изучила, чтобы не заметить хоть ничтожной доли того впечатления, которое они производят на всех.
Она смотрит на мистера Гаппи пристальным и холодным взглядом, а он не только не может угадать, о чем она сейчас думает, но с каждой минутой чувствует себя все более и более далеким от нее.
Она не хочет начинать разговор, это ясно; значит, начать должен он.
— Короче говоря, миледи, — приступает к делу мистер Гаппи тоном униженно кающегося вора, — то лицо, от которого я должен был получить эти письма, скоропостижно скончалось и… — Он умолкает.
Леди Дедлок невозмутимо доканчивает его фразу:
— И письма погибли вместе с этим лицом?
Мистер Гаппи ответил бы отрицательно, если бы мог… но он не в силах скрыть правду.
— Полагаю, — что так, ваша милость.
Если бы он теперь мог заметить в ее лице хоть малейший признак облегчения!
Но нет, этого он не заметил бы, даже если бы ее присутствие духа не смутило его окончательно и если бы сам он смотрел ей в лицо, а не отводил глаза.
Он что-то бормочет срывающимся голосом, неуклюже извиняясь за свою неудачу.
— Это все, что вы имеете мне сказать? — спрашивает леди Дедлок, выслушав его, или, точнее, выслушав то, что можно было разобрать в его лепете.
Мистер Гаппи отвечает, что все.
— Подумайте хорошенько, уверены ли вы в том, что ничего больше не желаете мне сказать, потому что вы говорите со мною в последний раз.
Мистер Гаппи в этом совершенно уверен.
Да он и правда ничего больше не хочет сказать ей сейчас.
— Довольно.
Я обойдусь без ваших извинений.
Прощайте.
И, позвонив Меркурию, она приказывает ему проводить молодого человека, некоего Гаппи.
Но в доме в эту минуту случайно оказался пожилой человек, некий Талкингхорн.
И этот пожилой человек, подойдя тихими шагами к библиотеке, в эту самую минуту кладет руку на ручку двери… входит… и чуть не сталкивается с молодым человеком, когда тот выходит из комнаты.
Одним лишь взглядом обмениваются пожилой человек и миледи, и на одно лишь мгновение всегда опущенная завеса взлетает вверх.
Вспыхивает подозрение, страстное и острое.
Еще мгновение, и завеса опускается снова.
— Прошу прощения, леди Дедлок… тысячу раз прошу прощения.
Никак не ожидал застать вас здесь в такой час.
Я думал, в комнате никого нет.
Прошу прощения.
— Не уходите! — останавливает она его небрежным тоном.
— Пожалуйста, останьтесь здесь.
Я уезжаю на обед.