Из этой комнаты зеркало тоже унесли, но от этого бремя мое не сделалось более тяжким.
Опекун все время порывался меня навестить, и теперь у меня уже не было оснований лишать себя счастья увидеться с ним.
Он пришел как-то раз утром и, войдя в комнату, сначала только обнимал меня, повторяя:
«Моя милая, милая девочка!»
Я давно уже знала — кто мог знать это лучше меня? — каким глубоким источником любви и великодушия было его сердце; а теперь подумала: «Так много ли стоят мои пустяковые страдания и перемена в моей внешности, если я занимаю в этом сердце столь большое место?
Да, да, он увидел меня и полюбил больше прежнего; он увидел меня, и я стала ему дороже прежнего; так что же мне оплакивать?»
Он сел рядом со мной на диван, обняв и поддерживая меня одной рукой.
Некоторое время он сидел, прикрыв лицо ладонью, но когда отнял ее, заговорил как ни в чем не бывало.
Я не встречала и никогда не встречу более обаятельного человека.
— Девочка моя, — начал он, — какое это было грустное время!
И какая моя девочка стойкая, наперекор всему!
— Все к лучшему, опекун, — сказала я.
— Все к лучшему? — повторил он нежно.
— Конечно, к лучшему.
Но мы с Адой были совсем одинокие и несчастные; но ваша подруга Кедди то и дело приезжала и уезжала; но все в доме были растерянны и удручены, и даже бедный Рик присылал письма — и мне тоже, — так он беспокоился о вас!
Ада писала мне про Кедди, но о Ричарде — ни слова.
Я сказала об этом опекуну.
— Видите ли, дорогая, — объяснил он, — я считал, что лучше не говорить ей о его письме.
— Вы сказали, что он писал и вам тоже, — промолвила я, сделав ударение на тех же словах, что и он.
— Как будто у него нет желания писать вам, опекун… как будто у него есть более близкие друзья, которым он пишет охотнее!
— Он думает, что есть, моя любимая, — ответил опекун, — и даже гораздо более близкие друзья.
Говоря откровенно, он написал мне поневоле, только потому, что бессмысленно было посылать письмо вам, не надеясь на ответ, — написал холодно, высокомерно, отчужденно, обидчиво.
Ну что ж, милая моя девочка, мы должны отнестись к этому терпимо.
Он не виноват.
Под влиянием тяжбы Джарндисов он переменился и стал видеть меня не таким, какой я есть.
Я знаю, что под ее влиянием не раз совершались подобные перемены, и даже еще худшие.
Будь в ней замешаны два ангела, она, наверное, сумела бы испортить даже их ангельскую природу.
— Но вас-то ведь она не испортила, опекун.
— Что вы, дорогая, конечно испортила, — возразил он, смеясь.
— По ее вине южный ветер теперь часто превращается в восточный.
А Рик мне не доверяет, подозревает меня в чем-то… ходит к юристам, а там его тоже учат не доверять и подозревать.
Ему говорят, что интересы наши в этой тяжбе противоположны, что удовлетворение моих требований грозит ему материальным ущербом, и так далее, и тому подобное.
Однако, видит бог, что если бы только я мог выбраться из этих горных дебрей «парикатуры», иначе говоря, волокиты и жульничества, с которыми так долго было связано мое злосчастное имя (а я не могу из них выбраться), или если бы я мог сровнять эти «горные дебри» с землей, отказавшись от своих собственных прав (чего тоже не могу, да бесспорно не может и ни один истец, — в такой тупик нас завели), я бы сделал это немедленно.
Я предпочел бы увидеть, что бедный Ричард снова стал самим собой, нежели получить все те деньги, которые все умершие истцы, раздавленные телесно и душевно колесом Канцлерского суда, оставили невостребованными в казне, а этих денег, дорогая моя, хватило бы на то, чтобы возвести из них пирамиду в память о беспредельной порочности Канцлерского суда.
— Возможно ли, опекун, — спросила я, пораженная, — чтобы Ричард в чем-то подозревал вас?
— Эх, милая моя, милая, — ответил он, — это у него болезнь, — ведь тонкому яду этих злоупотреблений свойственно порождать подобные болезни.
Кровь у Рика отравлена, и он уже не может видеть вещи такими, каковы они в действительности.
Но это не его вина.
— Как это ужасно, опекун.
— Да, Хозяюшка, впутаться в тяжбу Джарндисов — это ужасное несчастье.
Большего я не знаю.
Мало-помалу юношу заставили поверить в эту гнилую соломинку; а ведь она заражает своей гнилью все окружающее.
Но я опять повторяю от всего сердца: нам надо быть терпимыми и не осуждать бедного Рика.
Сколько добрых, чистых сердец, таких же, как его сердце, было развращено подобным же образом, и все это я видел в свое время!
Я не могла не сказать опекуну, как я потрясена и огорчена тем, что все его благие и бескорыстные побуждения оказались бесплодными.
— Не надо так говорить, Хлопотунья, — ответил он бодро.
— Ада счастлива, надеюсь, а это уже много.
Когда-то я думал, что эта юная пара и я — мы будем друзьями, а не подозревающими друг друга врагами, что мы сумеем противостоять влиянию тяжбы и осилить его.
Выходит, однако, что я предавался несбыточным мечтам.
Тяжба Джарндисов словно пологом отгородила Рика от света, когда он еще лежал в колыбели.