Входите, входите!
Пройдите через эту дверь, если та не в порядке!» — мы вошли в лавку, положившись на покровительство Ричарда и ободренные его улыбкой.»
— Мой хозяин, Крук, — проговорила маленькая старушка, представляя нам хозяина с таким видом, словно она снизошла к нему с высоты своего величия.
— Соседи прозвали его «Лорд-канцлером».
Его лавку называют «Канцлерским судом».
Очень эксцентричная личность.
Очень странный.
О, уверяю вас, очень странный!
Она несколько раз качнула головой и постучала пальцем себе по лбу, как бы прося нас любезно извинить слабости своего хозяина.
— Ведь он, знаете ли, немножко… того!.. — величественно проговорила старушка.
Старик расслышал ее слова и ухмыльнулся.
— Что правда, то правда, — сказал он, шагая с фонарем впереди нас, — меня действительно прозвали Лорд-канцлером, а мою лавку — Канцлерским судом.
А как вы думаете, почему люди прозвали меня Лорд-канцлером, а мою лавку Канцлерским судом?
— Право, не знаю! — бросил Ричард довольно пренебрежительным тоном.
— Изволите видеть, — начал старик, остановившись и повернувшись к нам, — люди потому… Ха!
Что за чудесные волосы!
У меня в подвале три мешка женских волос, но таких красивых и тонких нету.
Какой цвет, какие шелковистые!
— Довольно, приятель, — проговорил Ричард, раздраженный тем, что старик провел своей желтой рукой по косам Ады.
— Можете восхищаться, как и все мы, но не позволяйте себе вольностей.
Старик внезапно метнул на него такой взгляд, что я позабыла и про Аду, а та, смущенная и зардевшаяся, была до того красива, что привлекла даже рассеянное внимание маленькой старушки.
Стараясь предотвратить ссору, Ада со смехом сказала, что может лишь гордиться столь неподдельным восхищением, а мистер Крук снова сжался и погас столь же внезапно, как вспыхнул.
— У меня здесь, изволите видеть, полным-полно всякой всячины, — продолжал он, подняв фонарь, — и все это, как полагают соседи (хотя они ничего не знают, эти люди), изнашивается, разваливается, гниет, вот почему они так и окрестили меня и мою лавку.
А склад у меня битком набит старым пергаментом и бумагой.
Да еще есть у меня страстишка к ржавчине, плесени, паутине.
По мне — «что в сеть попало, то и рыба» — ничем не брезгую.
А уж если что попадет ко мне в лапы, того я из них не выпущу (то есть соседи мои так думают, но что они знают, эти люди?); а еще я терпеть не могу никаких перемен, никакой уборки, стирки, чистки, ремонта у себя в доме.
Потому-то лавка моя и получила столь зловещее прозвище — «Канцлерский суд».
Но сам я на это не обижаюсь.
Я чуть не каждый день хожу любоваться на своего благородного и ученого собрата, когда он заседает в Линкольнс-Инне.
Он меня не замечает, но я-то его замечаю.
Между нами невелика разница.
Оба копаемся в неразберихе… Ха, Леди Джейн!
Большая серая кошка соскочила с полки к нему на плечо, и все мы вздрогнули.
— Ха!
Покажи-ка им, как ты царапаешься.
Ха!
Ну-ка, рви, миледи! — приказал ей хозяин.
Кошка, спрыгнув на узел тряпья, принялась рвать его своими тигриными когтями и так шипела, что мне стало не по себе.
— Вот как она расправится со всяким, на кого я ее науськаю, — сказал старик.
— Кроме всего прочего, я скупаю кошачьи шкурки, ну мне и принесли эту кошку.
Отличная шкурка — сами видите, — однако я ее не содрал. Не содрал — не в пример Канцлерскому суду!
Он уже провел нас через лавку и открыл заднюю дверь, ведущую в подъезд.
Остановившись, он положил руку на задвижку, а старушка, проходя мимо, снисходительно бросила:
— Довольно, Крук.
Вы любезны, но надоедливы.
Моим молодым друзьям некогда.
Мне тоже некогда, — я должна присутствовать на судебном заседании, а оно вот-вот начнется.
Мои молодые друзья — подопечные тяжбы Джарндисов.
— Джарндисов! — вздрогнул старик.