Она, душечка, говорит понятней любого адвоката, какого я когда-либо слушала!
— Я все это помню, Чарли, — сказала я.
— И что же?
— Так вот, мисс, — продолжала Чарли, — этот самый платок леди и взяла.
И Дженни просила вам передать, что не отдала бы его ни за какие деньги, но леди сама взяла его, а взамен оставила сколько-то монет.
Дженни ее совсем не знает, мисс, позвольте вам доложить.
— Странно, кто бы это мог быть? — сказала я.
— Вы знаете, душечка, — зашептала мисс Флайт, приблизив губы к самому моему уху и принимая в высшей степени таинственный вид, — по моему мнению… только не говорите нашей малышке, — это супруга лорд-канцлера.
Ведь он, знаете ли, женат.
И как я слышала, она ему житья не дает.
Бросает бумаги его милости в огонь, дорогая моя, если он отказывается платить по счетам ее ювелира!
Я тогда не стала гадать, кто эта леди, — просто подумала, что это, вероятно, была Кедди.
Кроме того, мне пришлось заняться нашей гостьей, — она совсем закоченела во время поездки и, должно быть, проголодалась, а тут как раз подали обед, и надо было помочь ей, когда она, желая принарядиться, с величайшим удовольствием накинула на плечи жалкий истрепанный шарф и надела штопаные-перештопанные, совсем заношенные перчатки, которые привезла с собой завернутыми в бумагу.
Мне пришлось также играть роль хозяйки за обедом, состоявшим из рыбы, жареной курицы, телятины, овощей, пудинга и мадеры, и мне так приятно было видеть, какую радость доставил этот обед старушке, как чинно и церемонно она кушала, что я уже не думала ни о чем другом.
Когда мы пообедали и нам подали десерт, красиво сервированный моей милой подругой, которая всегда сама наблюдала за приготовлением всего, что мне подавали, мисс Флайт, очень довольная, принялась болтать так оживленно, что я решила завести разговор о ее жизни, так как она всегда любила говорить о себе.
Я начала с того, что спросила ее:
— Вы уже много лет ходите в Канцлерский суд, мисс Флайт?
— Ах, много, много, много лет, дорогая моя.
Но я ожидаю судебного решения.
В ближайшем будущем.
Но даже в ее надеждах сквозила такая тревога, что я усомнилась, надо ли было говорить об этом.
И тут же подумала, что не надо.
— Мой отец ждал судебного решения, — продолжала, однако, мисс Флайт.
— Мой брат.
Моя сестра.
Все они ждали судебного решения.
И я жду.
— Все они…
— Да-а.
Умерли, конечно, дорогая моя, — ответила она.
Заметив, что ей хочется продолжать этот разговор, и желая ей угодить, я передумала и решила не избегать его, а поддержать.
— А не разумней ли было бы, — сказала я, — больше не ждать решения?
— Правильно, дорогая моя, — быстро подтвердила она, — конечно, разумней.
— И никогда больше не ходить в суд?
— И это тоже правильно, — согласилась она.
— Когда вечно ждешь того, что никогда не приходит, — это так изматывает, дорогая моя Фиц-Джарндис!
Так изматывает, что, верите ли, только кожа да кости остаются!
Она показала мне свою руку, такую тонкую, что смотреть было страшно.
— Но, дорогая моя, — продолжала она таинственным тоном. — В суде есть что-то ужасно манящее.
Тс!
Не говорите об этом нашей малышке, когда она придет.
Она может испугаться.
Да и немудрено.
В суде есть что-то манящее беспощадно.
Расстаться с ним нет сил.
Так что волей-неволей приходится ждать.
Я попыталась разуверить ее.
Она терпеливо и с улыбкой выслушала меня, но сейчас же нашла ответ:
— Да, да, да!
Вы так думаете потому, что я путаюсь, говорю немножко бессвязно.